20

Шесть дней спустя

Паркуюсь в двух кварталах от СИЗО, потому что по пятницам там как обычно народу херова туча — помню ещё по первой батиной ходке. Встанешь поближе — тачек в жопу набьётся так, что до вечера хер выйдешь.

В три затяжки раздавливаю сигарету, пихаю в пиджак тридцатку для вертухаев. В списках посетителей меня нет, в компьютер не вбивали. Зайду как «адвокат из другого региона», с пометкой, что на особом контроле. За бабки здесь практически любой каприз — почти как на свободе.

У входа в СИЗО уже навалила толпа: бабы с передачками, мужики с корочками и пара кислых ментовских рож. Сразу пиздую к служебному входу, где меня должны встречать.

— Константин Викторович? — буркает коренастый мент с бычьей шеей.

— Я.

— Пройдемте.

Топаем через служебные коридоры. Камеры в некоторых местах отключены, провода болтаются. У них тут отлаженная система.

Меня заводят в комнату для свиданий — не такую, где леваков снюхивают, а в нормальную. Здесь стулья мягкие и даже чайник есть. Я, ясен хер, заплатил, чтобы не сидеть как собаки через перегородку.

— Ждите, — гавкает бык, видать, чтобы не расслаблялся. — Скоро приведут.

Прикуриваю сигарету, пепел стряхиваю в пустую кружку. СИЗО — это, конечно, пиздец. Я бы точно на шнурках вздернулся, чем хотя бы месяц вот так жить.

Минут через семь заводят его. Батя не в робе, а в гражданке — джинсы, свитер, куртка накинута на плечи. Обувь только сняли — на ногах тапки резиновые.

Бычий конвой заводит его, отстёгивает браслеты и молча съёбывается. По батиной статье такой роскоши обычно не светит, но бабки и звонки, куда надо, решают.

Молча пялится на меня, потом подходит к столу и садится. Трёт ссадины от наручников, сгребает мою пачку и запихивает в рот сигарету. Осунулся он. За неделю всё, что после откидки набрал, скинул. Только унитазы белые всё так же беспонтово сверкают.

— Думал, раньше, чем через месяц здесь хер кто появится, — сипло выдаёт он, разглядывая фильтр. — Следак — редкая паскуда. Да и статья не радужная.

— За бабки они быстро добреют. Тебе ли не знать.

Батя кивает и затягивается.

— Хомяк тебе, что ли, про меня рассказал?

— Нет, блядь, по радио передали, — мрачно стебусь. — Ты как?

— Заебись, как видишь, — он обводит рукой камеру. — Курорт. Кормят баландой, поят кипятком, гулять выводят раз в день. Ладно, хоть шмот вернули. Это ты или Хомяк подсуетился?

— Я. Как и предыдущие четырнадцать лет.

Батя быстро и жадно пыхает сигаретой, давит окурок об стол и сразу тянется ко второй.

— Табак ещё нормальный организуй, если получится. А то сено беларусское уже настопиздило.

— Попробую. Что адвокат говорит?

— А что он скажет? — он кривится. — Глухарь старый, рыли давно, и вот наконец улики нашлись. Следак намерен валить по полной. Убийство с отягчающими — там срока давности нет. Мне доска светит.

— Послужной у тебя говно, но на Чикатило не тянешь. Вырулим как-нибудь.

— Даже если и вырулишь, это минимум десятка. — Батя невесело ржёт. — Только, блядь, жир стал набирать.

— Ну, тебе не привыкать, — я снова чиркаю зажигалкой. — Как к себе домой, считай, возвращаешься.

— И главное, столько, сука, планов настроил… — батя зло сплёвывает дым. — Дом себе присмотрел на югах охуенный с бассейном. Даже попиздатей, чем у тебя.

Я молча курю. Так вот на что он собирался мои бабки потратить, пока ментовская фемида не вмешалась. Ну-ну.

— Короче, раз уж пришёл, давай это… В одиночку меня переведи нормальную. А то там, блядь, один леший вообще не затыкается, второй ссытся каждые полчаса.

— Сделаю.

— Ещё доппаёк и врача организуй. С почками у меня сам знаешь как.

Я раздражённо киваю. Перечисляет так, как будто в прошлой отсидке у него всего этого не было. И жратва нормальная была, и доппаёк, и свиданки трижды в месяц за пятьдесят косых.

— Всё сделаю. Тогда давай уж и я скажу, и похуй, что не вовремя, — я тараню взглядом батину переносицу. — С заводом надо порешать. У тебя разбой в отягчающих, а это риск конфискации. Нам обоим этого не надо. Даже если тебе только десятку приклеят, денег на содержание понадобится дохуя. Плюс адвокату, следаку и вертухаям. Сам понимаешь.

Батя насупился, прикидывает чего-то.

— Надо Гулича вызвонить мне на дарственную, — медленно так выводит. — Мне говорили, что он как раз из отпуска должен выйти. Мобилу мне организуй — я его сам вызвоню. Как его сюда провести — это уже твой личный геморрой. Следак, сука, попался несговорчивый.

А про то, что Гуличу набирал, по-прежнему кроется. Говорили ему. Видать, стало неудобняк. Даже если он завод и собирался кому-то слить, теперь уже не актуально. Что ему с такими бабками тут делать? Жопы зекам подтирать?

— Решим, — киваю.

В двери проворачивается ключ, в камеру влезает бычья морда конвоира.

— Время!

Батя длинно затягивается, до палёного фильтра, пачку запихивает в карман и встаёт.

Бык напяливает ему браслеты, заставляет развернуться — но не тычком, как обычно, а небрежным похлопыванием. Знает, сучара, от кого бабки получает.

Я кидаю окурок в кружку и поднимаюсь. Может, неплохо, что свиданка такая короткая. Здесь уж больно тошно, да и на завод надо катить. А то Эрик уже мне все провода оборвал.

В дверях батя вдруг останавливается и пристально зыркает.

— Слушай, а это не ты меня?

Я ждал, что спросит, но внутри морозит всё равно.

— А сам как думаешь?

Батя буравит меня глазами и, видать, убедившись, что сморозил хуйню, обмякает и выходит за дверь.

На улице снова дождь сучий лупит, а я в одном пиджаке. Адвокат, хули.

Пилю два квартала пешком, в машину залезаю сплошняком обоссанный. Внутри тоже погано. Хотя вроде вот оно, блядь, случилось: батя дарственную на завод подпишет.

— Да, Эрик… — прижимаю трубку к уху. — Чего звонил?.. Блядь, ты мне из-за этого, что ли, провода обрывал?.. Да похуй: хотите — заказывайте, хотите — нет… Я вам сиська, что ли? Уж такую хуйню можно без меня в кои-то веки порешать…

Вызов скидываю, телефон швыряю на пассажирское. Сейчас приедешь на завод, и эти заебут со своими «что, куда, зачем». В пизду, неохота. Сейчас даже Эрик бесит.

Домой поехать — тоже нет. Если бы там была Дианка, можно вместе телек повтыкать. И башку ей на колени кинуть, чтобы в волосах копалась. Она эту херню обожала, а меня в моменты разъеба успокаивало. Но её там нет. Вообще рядом никого нет, а мне, сука, так тошно. И дождь хуярит в стекло, как, блядь, нагнетает.

Завожу двигатель, шваркаюсь с поребрика и рулю хер пойми куда. Музло орёт, дворники летают без остановки. Хочется бухать и курить. Жрать, на удивление, нет, хотя не завтракал.

С час мотаюсь по городу, а спустя полтора не пойми каким макаром нахожу себя пялящимся на вывеску «Монро».