25

Приход Эммы заставляет меня оторваться от телефона и задрать башку.

Стоит в обнимку с букетом, улыбается во все тридцать два зуба. Как будто сейчас в кругосветку ебанём на личном джете, а не в шашлычку.

— Букет здесь оставить не хочешь? — ухмыляюсь.

Эта насупливается и веник к себе прижимает крепче, как будто отниму.

— Нет. Мне такой красоты никогда не дарили. Я домой отвезу.

Ну вот как над ней не угорать? То как выдаст на умном, что охуеешь, а в другой раз ведёт себя как типичная соплюха.

— Ладно, пойдём, — встаю. Спецом кроме борща ничего больше есть не стал, чтобы было куда шашлык впихнуть.

— А ты счёт оплатил? — и смотрит на стол с беспокойством.

— Ебать, ты контролёрша, — ржу.

То ли привык я к ней, то ли за вчера так сильно благодарен, что эти замашки училки вообще не бесят — только веселят.

— Ясен хер, рассчитался. На чаевые, если интересно, кинул пятихатку. Вот если бы ты меня обслуживала, оставил бы косарь.

— Это лишнее, Костя. Серьёзно. Ты слишком много на чай оставляешь.

— Опять ты начинаешь мне лекции читать.

— Извини. Пойдём, ладно? — Она виновато морщится поверх букета. — А то букет такой тяжёлый — у меня руки устали держать.

— Потому что нехрен его было брать, — ворчу я и забираю веник из её рук.

Пиздец, он реально неподъёмный. Элькины пчёлы от души постарались. Не зря она подпольный олигарх.

Цветы, изматерившись, кое-как запихиваю в салон и прыгаю на водительское. Ветер хуярит как ненормальный, и дождь, сука, опять накрапывает. А я-то, блядь, только обрадовался, что погода устаканилась.

— А ехать далеко? — спрашивает.

— Шашлычка в посёлке моём. За сорок минут домчим, если нигде в пробку не вопрёмся.

— Видимо, шашлык действительно стоящий, если ты готов так далеко поехать.

— Да там места ещё пиздатые. Лес хвойный рядом. Пока готовить будут, можно чуток пройтись.

— Ты любишь пешие прогулки? — глазеет с улыбкой.

— Ну как люблю. Ногами пройтись могу полчаса. — и зачем-то поправляюсь: — Я больше люблю ездить на велике. Но не в городе, а по лесу.

— Здорово. Ты, наверное, хорошо катаешься?

— Ну я уж, блядь, не профессиональный велосипедист.

На самом деле я с детства люблю эту хуйню. Зарядить велик, воды литрушку прихватить и поехать в какие-нибудь ебеня. Когда Дик жив был, его с собой брал. Могли вдвоём до какого-нибудь озера доехать, там искупаться, и мокрыми попиздовать обратно.

Одно время хотел Дианку приобщить. Потащил её в салон, там полдня убил на выбор велика, докупил седло гелевое, обвес и прочую хуйню. А она, блядь, разок по посёлку проехалась, наебнулась на кочке, повыла и больше к велику не подходила. Так и пылится теперь в гараже. Кстати, надо скататься куда-нибудь, раз уж я опять в спорт влился.

— Я в школе тоже любила кататься. А потом велосипед украли — он в саду, в сарае хранился, — поясняет. — И всё, с тех пор я больше не ездила.

В башку приходит шальная мысль взять её с собой на велотрип, но я быстро торможусь. Эрик правильно сказал: падок я на этих сироток с подносами. Дианку в первый же день повёз одевать, этой уже абонемент приглядел за поллепёшки. Для начала надо просто съездить пожрать и притормозить с благотворительностью.

А дождь тем временем продолжает хуярить как не в себя. Идея с шашлычкой начинает казаться хуёвой, но сворачивать на полпути не в моём стиле. Я уже на трассу выехал и жрать хочу.

— Погода так сильно испортилась… — Эмма липнет к боковому окну. — И ветер поднялся. А шашлычная не на свежем воздухе, надеюсь?

— Там уличные шатры и внутри места есть. Сегодня с утра там был. Лосось там охуительный. Тебе его возьму, а себе — барана.

— Всё-таки ты очень любишь командовать, — комментирует с подъёбом.

— А ты учительствовать. Все не без греха.

— Если так это со стороны выглядит, то прошу прощения.

— Да нормально, — успокаиваю. — Воспитывать меня один хер не получится. Где сядешь — там и слезешь.

— Да, чтобы что-то сделать, ты должен захотеть сам, — роняет она глубокомысленно. — Давить и вынуждать тебя бесполезно.

Я ухмыляюсь. В который раз убеждаюсь, что дружит она с башкой. Уж насколько мы с Дианкой притерлись, она всё равно периодами пыталась ебать мне мозги. То лекции читала о том, какими должны быть правильные отношения, то неделями не разговаривала, как будто это на что-то повлияет. Когда молчанка заёбывала, я ей просто цветов пригонял — и жили как раньше.

С грехом пополам докатываемся до шашлычки. Я уже десять раз пожалел, что просто пожрать в рестик не поехал. Молнии сверкают и дождь хуячит стеной. Пока из тачки до двери дойдёшь — вымокнешь как суслик.

Паркуюсь максимально у входа — чуть крыльцо не тараню. Эмма с визгами выскакивает из машины и несётся к двери. Я, матерясь, тащусь за ней следом. Ногой попадаю в лужу — и внутри сразу булькает. Кастомным итальянским ботинкам пришла пизда.

Армянин-хозяин смотрит на нас в ахуе. На роже написано: вы как сюда добрались?

— А здесь чай горячий есть? — трясясь, бормочет Эмма. Лицо и волосы мокрые, но выглядит, кстати, годно. Видать, потому что косметикой не пользуется.

Называю заказ: лосося, барана, овощей на гриле, литр горячего чая, и прошу обогреватель прибавить. Армянин оказался нормальный — плащ её и пиджак мой забрал и притарабанил пледы.

— Так классно… — Эмма крутит в руках чашку. — За окном такая непогода, а мы здесь в тепле и в пледах. Чай вкусный, и скоро шашлык принесут. Настоящая романтика.

Эта везде романтику найдёт. Куда уж романтичнее — сидеть в деревянной лавке с мокрой жопой. Ещё и связи, по ходу, пизда — телефон показывает пол-антенны.

— Сообщение пришло о штормовом предупреждении, — говорит армянин, тряся шампурами.

— Когда?

— Вот только что.

Прислали, короче, постфактум. Заебись. Так предсказывать погоду и я умею. Если ветром тачку с дороги сдувает и деревья гнутся — значит, шторм.

— Дождь всё равно скоро стихнет, — успокаивающе выдаёт Эмма, почуяв мой психоз. — Вот увидишь. Как только шашлык доедим, всё успокоится.

И будто решив постебаться над её словами, в шашлычку залетает мужик. Морда в ахуе, мокрый и в грязи по колено.

— Лева, брат, у тебя случайно циркулярки нет?

Я пялюсь на него с подозрением. Нахуя ему в такую погоду пила далась?

— Там сосны в лесу попадали… — продолжает. — Дорогу перегородили… Здоровенные… Только пилить… Я хрен знает, как их ещё убрать… Народа никого, инструмента нет… Обратно в город, похоже, сегодня не выехать.