Аделина

Всю дорогу до дома Калмыковой я пыталась выудить из Иващенко все, что он помнил из своих бесед с ней. Обычно невозмутимый Иван Владимирович сегодня тоже выглядел взволнованным, и это меня удивило.

– Все в порядке? – спросила я, выезжая с проселка на трассу.

– Предчувствие какое-то, – неопределенно сказал Иван. – Ко мне с утра приходил странный тип с половиной лица…

– Зайцев?

– Да, клиент Мажарова. Очень неуравновешенный тип, вспыльчивый…

– Ну немудрено, он травматик, к тому же бывший военный. Лицевое ранение, я так понимаю, получил где-то во время боевых действий. Такие часто бывают неуравновешенными.

– Нет, тут дело не в ранении и не в том, что он военный. Понимаете… вот что-то в нем такое было… опасное, что ли, – Иващенко защелкал пальцами. – Не знаю, какое слово подобрать… в общем, у меня осталось довольно странное впечатление.

– Мне казалось, вы давно привыкли к любым странностям наших клиентов.

– К странностям привык, а вот к ощущению опасности привыкать не хотелось бы. От этого человека в буквальном смысле пахло смертью.

– Вот не думала, что вы настолько впечатлитесь новостью о смерти.

– Какой смерти?

И тут я посмотрела на Иващенко с удивлением:

– А вы что, не в курсе? Я думала, что все уже знают.

– Знают о чем?

– О том, что в котельной нашли труп клиентки. Все утро следственная группа работала.

– Я все утро был в своем кабинете, у меня четыре клиента прошли один за другим, я всех принял, вышел прогуляться – а тут вы меня в машину запихнули.

– Та-ак… – я сжала руль пальцами. – Ладно, расскажу сама, – и мне пришлось вкратце пересказать Ивану всю историю с обнаружением повешенной клиентки.

Психолог слушал не перебивая, только все время постукивал пальцами по колену и в конце моего рассказа снял очки, вынул из кармана светлых джинсов кусочек мягкой замши и принялся натирать стекла.

– Похоже, у нас в клинике опять проблемы, – сказал он наконец, возвращая очки на переносицу. – Кстати… а вот этот Зайцев – он как к нам попал?

– «Позвоночный», – вздохнула я. – Старый институтский приятель попросил. Но вы ведь видели его лицо, там реальная проблема, не придерешься. И нижняя стенка глазницы деформирована, Матвей решил, что можно применить для операции новую методику. Я, между прочим, даже не сразу сообразила, а он…

– Так, ладно, я все понял. Возможно, я просто перегрелся, вот мне и мерещится. Давайте лучше о Калмыковой.

– Давайте. Я, собственно, вас и позвала с собой, чтобы легче было разговаривать. Мне кажется, что с вами ей будет легче.

Иващенко искоса посмотрел на меня:

– Но ведь она так ко мне и не пришла, хотя вы дали ей отгулы с этим условием.

– Возможно, она собиралась прийти сегодня.

– Аделина Эдуардовна, давайте честно – вы ведь в это тоже не верите. Инна Калмыкова – очень темная личность, если брать то, что мы обычно знаем о сотрудниках.

– Более того, – подхватила я, – сегодня я получила довольно противоречивую информацию с ее прошлого места работы. Представляете, оказывается, бригада, в которой работала Инна Калмыкова, за три прошедших года сократилась ровно до одной Инны.

– Это как?

– А вот так. Все, кто работал с ней, мертвы – включая обнаруженную сегодня в нашей клинике операционную сестру Ларичеву. Жива только Инна Калмыкова. Есть какие-то соображения?

Психолог молчал, глядя в лобовое стекло на дорогу. Я начала нервничать и от этого молчания, и оттого, что не могу никак обогнать плетущуюся впереди меня груженую «газель» – узкий извилистый участок трассы не давал такой возможности. Наконец дорога стала более-менее прямой и хорошо просматривалась, потому я быстро пошла на обгон и, вернувшись в свой ряд перед злосчастной «газелькой», немного успокоилась.

– Почему вы молчите, Иван Владимирович?

– У меня в голове что-то крутится… какой-то не то слух, не то сплетня… – пробормотал Иващенко, снова сняв очки и сжав двумя пальцами переносицу. – Я примерно год назад слышал от кого-то из знакомых нечто подобное… но не могу вспомнить.

– Нечто подобное? – переспросила я. – В каком смысле?

– Ну что-то вроде того, что в одной из московских клиник разом уволилась целая операционная бригада – не в один день, конечно, а с небольшими интервалами, а потом их начали находить мертвыми. И всегда смерть выглядела вполне естественно… И я не могу вспомнить, кто мне об этом рассказал.

У меня в голове тоже что-то закрутилось, как у Иващенко, но не потому, что я где-то слышала что-то подобное, а потому, что это вполне укладывалось в ту версию, что родилась у меня еще в клинике. Инна Калмыкова уходит из престижного места, сперва работает в небольшом городке на Волге, потом приезжает сюда, в родной город, а спустя два года в этом же городе погибает женщина, работавшая вместе с ней в Москве. Как-то многовато совпадений…

Разговор с Калмыковой тоже не приблизил меня к разгадке. Я чувствовала, что она что-то скрывает, хоть и напугана до предела, однако никаких рычагов, чтобы надавить и заставить признаться, у меня не было.

На парковке у дома Инны, когда мы ни с чем вышли из ее квартиры, Иващенко предложил рассказать все следователю, но этот вариант значился в моем списке последним. Если Калмыкова ни в чем не виновата, визиты в Следственный комитет ей ни к чему, похоже, у нее и так проблем достаточно.

– Я все-таки постараюсь ее разговорить, – задумчиво протянул Иван, правильно поняв смысл моего молчания. – Ее психологическое состояние внушает мне опасения, вы правильно сделали, что дали ей отгулы. Ей бы вообще пока в операционную не надо, тут я согласен с Матвеем Ивановичем.

– Но ведь она к вам не придет, разве вы не поняли?

– А не надо. Я сейчас вернусь и попробую заново, без вас. Не обижайтесь, Аделина Эдуардовна, но…

– Да я все понимаю, – отмахнулась я, открывая машину. – Хорошо, возвращайтесь, а я назад, в клинику.

– Я вечером вам позвоню.

– Лучше приезжайте, по телефону не хотелось бы.

Иващенко коротко кивнул и пошел назад к подъезду, а я села за руль.

В клинике все шло своим чередом, и это меня очень порадовало – паника всегда деструктивна. Операции шли по графику, персонал вел себя так, словно ничего не произошло.

По дороге в административный корпус мне попался Семен Кайзельгауз, и я вспомнила, что сегодня у него была вторая операция.

– Семен Борисович, – окликнула я, и он обернулся. – Ну как сегодня прошло?

– Вроде все в порядке. Только, знаете… мне кажется, что в клинике мало уделяют внимания послеоперационной реабилитации.

– В каком смысле? – удивилась я.

– Понимаете, Аделина Эдуардовна, вот, например, моя область. Я провожу операцию, меняю размер и форму груди – а что потом? Ну как потом клиентка приспосабливается к своему внешнему виду? Ведь он изменился, а значит, и она изменилась, правда?

– Семен Борисович, этот вопрос полностью в компетенции психолога. А вы вообще или конкретно о какой-то клиентке?

– Конкретно о сегодняшней. Понимаете, там очень запущенный психологический кризис. Она не принимает себя с подросткового возраста, заедает это, и в результате выглядит совершенно не так, как могла бы. И я уверен, что даже сегодняшняя коррекция не заставит ее пересмотреть свое поведение, – как-то удрученно произнес Кайзельгауз.

– Так поговорите об этом с ней.

– А я поговорил. И она вроде как согласна, но без поддержки, я уверен, сама ничего не предпримет. Человек привык жить так – и ему сложно будет изменить привычное течение жизни.

Я посмотрела на возвышавшегося надо мной Кайзельгауза с интересом:

– А вы, Семен Борисович, открылись мне с иной стороны.

– Можно честно? – вдруг спросил он, и я кивнула:

– Конечно.

– Я просто не хочу быть таким, как мой отец. Понимаю, звучит не очень красиво – о родителях надо говорить только хорошо. Но я не об отце, я о профессоре. Так вот, я понял, что не хочу быть таким, как он. Не хочу узнавать больного только по шву, не хочу видеть перед собой на столе только материал для операции.

– Вам понадобилось для этого уйти из отцовской клиники?

– Нет. Мне для этого понадобилось… – и тут он вдруг замолчал, покраснел и заторопился: – В общем, это неважно. Спасибо, что выслушали, Аделина Эдуардовна, мне пора… еще протокол писать, да и к клиенткам надо зайти перед уходом.

– Да, конечно, – я стояла в переходе до тех пор, пока широкоплечая высокая фигура Кайзельгауза не скрылась за поворотом.

Определенно, я не ошиблась, взяв его на испытательный срок, и, скорее всего, он его пройдет, тут сомнений быть не может. Хирург, не забывающий о пациенте в тот момент, когда его сняли со стола, подходил для работы в моей клинике идеально.

Но что он хотел сказать фразой «для этого мне понадобилось»? Явно что-то важное для него. Тогда почему передумал в последний момент? Опять какие-то тайны – ну сколько можно? Если еще и с Кайзельгаузом окажется связано что-то, не дай бог, криминальное, то я вообще не знаю… Неужели я настолько плохо разбираюсь в людях, что беру на работу кого угодно, лишь бы он умел виртуозно владеть скальпелем? И неужели прав Матвей, говоря, что меня совершенно не интересуют человеческие качества и жизнь моих врачей вне клиники? Что я сужу только по профессиональным качествам?

Выходит, я превращаюсь в мою мать… Она никогда не помнила, как зовут ее операционных сестер, но зато могла сказать, как именно они подают инструменты. Она не помнила имен и фамилий своих пациентов, но могла по виду наложенного ею шва назвать диагноз и методику операции. Похоже, я начала идти по этому пути и мне срочно нужно с него уходить, чтобы не стать такой, как мама. Я очень ее любила, но быть такой, как она, не хотела. Не хотела превратиться в безупречный механизм, проводящий блестящие операции.