Аделина

Я вернулась домой одна, Матвея вызвали в институт – какие-то формальности.

Наскоро сообразив ужин, я, повинуясь какому-то внутреннему зову, вынула с верхней полки шкафа в кабинете один из дневников матери – тот, где она иногда записывала свои мысли о личном, о нас с братом, об отце. Это была самая тонкая тетрадка из всех, и это лишний раз свидетельствовало об истинных ценностях моей мамы. Медицина и наука были для нее на первом месте, самым главным делом ее жизни, а мы – лишь сопутствующими факторами, зачастую мешавшими ей в карьере.

Меня давно перестало обижать то, как мама вроде бы в шутку называла нас с братом «врачебными ошибками», имея в виду, что без нас ей было бы куда проще и легче двигаться по сложному пути женщины-хирурга, ученого и разработчика новых технологий операций.

Но вот эта тетрадка в клетчатой потертой обложке иногда открывала мне мою маму совсем с другой стороны. Она страшно переживала, когда мы болели – как любая мать, беспокоилась, что не может уделять нам много времени, и я вынуждена была вырасти куда раньше, чем должна бы. К счастью, она так и не узнала, как ее любимец Николенька в свое время едва не угробил и себя, и меня, и мою клинику пристрастием к азартным играм, а не то, я в этом была уверена, обвинила бы себя в этом.

Сегодня мне захотелось найти в этой тетрадке что-то о себе, что-то такое, что даст мне понять – нет, я не такая, как мама. Она никогда не считала меня даже способной, а не то что талантливой, и только в самом конце, когда болезнь Альцгеймера уже не выпускала ее из своих лап, совершенно стерев из памяти людей, события, места, мама в момент просветления обняла меня и сказала совершенно осмысленно:

– Я очень тобой горжусь, Аделина.

Это была единственная похвала в мой адрес, высказанная мамой вслух…

Я со временем перестала ждать ее одобрения, перестала надеяться, что она признает за мной право на профессию, на то, что я достойна стоять у стола со скальпелем в руке. В какой-то момент я вдруг осознала, что если подчиню этому свою жизнь, то не смогу сделать ничего толкового, ничего достойного. И мне стало легче – как будто я перестала соревноваться с собственной матерью, хотя никогда и не делала этого.

Забравшись с ногами на диван, я открыла тетрадь и, увидев мелкий мамин почерк, почему-то почувствовала, как щиплет в носу. Прошло много лет со дня ее смерти, но иногда на меня вот так накатывала тоска. Нет, мы с мамой никогда не были особенно близки, да что там – вообще не были, но я очень ее любила. Родителей любят безусловно, просто потому, что они – родители. Мама – это мама, она всегда самая красивая, самая добрая, самая лучшая.

«Аделина не радует. Я так надеялась, что она унаследует от меня хоть что-то, но нет. Она заурядная, такая же, как Эдуард. Будет лучше, если она выберет какую-то простую профессию. Не знаю – на парикмахера выучится или что-то такое. Но в медицине ей делать нечего».

Запись была датирована тем годом, когда мне исполнилось пять лет. Пять лет – и мама уже была уверена, что из меня никогда не получится врач. А что я должна была демонстрировать ей в этом возрасте? Препарировать лягушек? В то время я их отчаянно боялась, визжала не своим голосом, если вдруг в деревне у бабушки такая зеленая страшилка вдруг выскакивала мне под ноги из-под камней у колодца, например.

Мама всегда мерила меня какой-то ей одной ведомой линейкой, не применяя ее, однако, к Николеньке, уж не знаю почему. И эта невидимая линейка всегда выдавала один и тот же результат – не способна, не может, не станет. В более маленьком возрасте я очень страдала от этого, но, вырастая, поняла, что это глупо и бесполезно. Мама сама преподала мне этот урок – никому ничего не доказывай, и я придерживаюсь этой заповеди до сих пор.

– Деля! Деля, ты где? – раздался в коридоре голос Матвея, и я, сунув тетрадку под подушку дивана, вышла в коридор.

– Я в кабинете была. Даже не слышала, как ты вошел. Все в порядке?

– Да, там в ведомостях третьего курса какая-то путаница вышла, разбирались, – муж на ходу чмокнул меня в щеку, направляясь в ванную. – Из клиники новостей нет?

– Нет. Невзоров обещал держать в курсе, но ты ведь знаешь… Я Ивана жду, он остался у Калмыковой, хотел поговорить.

– Да? О чем?

– О том, что она при мне не пожелала сказать, – я сняла с крючка полотенце и протянула Матвею.

– Не удалась твоя игра в детектива? – посмеялся муж, вытирая руки. – Ужином-то накормишь? Или в кулинара играть настроения не было?

– Ужином накормлю. Знаешь, что мне не дает покоя? Калмыкова на собеседовании не упомянула работу в обычной больнице, хотя в трудовой такая запись есть. Почему?

– Могла подумать, что тебя работа в непрофильной клинике может подтолкнуть к решению не брать ее, – садясь за стол, сказал Матвей.

– Что за чушь? Она анестезиолог, а не хирург, какая разница, где она наркоз давала? Это мало чем отличается, так ведь?

– Так. Но это не отменяет желания Калмыковой понравиться тебе.

– Матвей… Ну я мужчина, что ли, чтобы она мне нравилась? Кстати… а тебе никогда не казалось странным, что она довольно громко говорит? И все время старается встать так, чтобы видеть лицо собеседника? – вдруг вспомнила я, замирая с ложкой над сковородой.

Матвей нахмурился:

– Слушай… а ведь правда. Меня иной раз это здорово раздражало – как будто она старается громким голосом свою мысль пояснее донести.

– Так делают люди с нарушением слуха.

– Да, ты права… Но надо спросить еще у кого-то, мы с тобой можем быть предвзяты.

Мы уже закончили ужинать и собирались пить чай, когда раздался звонок в домофон – это приехал Иващенко.

Впервые за все время я видела Ивана в таком возбужденном состоянии – обычно наш психолог был чуть вялым, отстраненным и каким-то даже несобранным. Сегодня же он буквально влетел в нашу квартиру и с порога заговорил, не тратя время на этикетные расшаркивания:

– Вы были правы, Аделина Эдуардовна! Калмыкова замешана в чем-то, и теперь ей мстят!

– Стоп-стоп! – прервал его Матвей. – Давайте-ка за стол, Иван Владимирович, за чаем спокойно поговорим. Чувствую, новости у вас интересные.

– Интересные?! Да это криминальный сериал, если хотите знать! – послушно подчиняясь руке Матвея, подталкивавшей его в сторону кухни, продолжал Иван. – А сегодня у Калмыковой пропал сын.

– Как… пропал?! – выдохнула я, в одну секунду представив, что испытала в этот момент Инна.

– В лагере. Он там отдыхает со своей секцией плавания. И примерно в обед воспитатель отряда обнаружила, что мальчика нет. Она позвонила Калмыковой в тот момент, когда я к ней поднялся – ну вы помните, Аделина Эдуардовна, вы поехали в клинику, а я решил вернуться? – обернулся Иващенко ко мне.

– Да-да… и что? Мальчик нашелся?

– Пока нет. Поиски организовали, там полиция и отряд добровольцев. Я тоже хотел с ними, но Инна Алексеевна очень просила не вмешиваться. Кстати, пока мы с ней ехали в лагерь, она очень много мне рассказала. Я понимаю, что воспользовался ее состоянием, но… В общем, Аделина Эдуардовна оказалась права. А я вспомнил, о чем речь, – обхватив кружку с чаем, которую я поставила перед ним, проговорил Иван. – Три с небольшим года назад было довольно громкое дело – пропала жена депутата Сурикова. Он рвал и метал, поднял на уши всех… а потом хирургическая бригада одной из пластических клиник вдруг в полном составе увольняется, а через некоторое время в Подмосковье находят труп Влада Локтева, хирурга.

– Вообще не вижу связи, – поморщилась я. – И ничего не понимаю – при чем тут депутат этот и жена его?

– Да говорят, что она сбежала с любовником, а тот решил ей скоренько внешность сменить. Но это не точно, так – на уровне слухов. Но фамилию Локтева сегодня называла Инна в своем монологе, несколько раз называла, понимаете? И про смерть его упомянула тоже. А откуда ей об этом знать?

– В одной клинике работали. Мог кто-то из бывших коллег сказать, – пожала я плечами.

– Нет, – замотал головой Иващенко. – Она совершенно конкретно произнесла фразу «А потом я увидела фото мертвого Локтева» – я это очень четко запомнил. Фотографию, понимаете? Значит, кто-то ей прислал? И о чем это говорит? – Иван обвел нас победоносным взглядом и сделал большой глоток чая, обжегся и закашлялся.

Матвей встал из-за стола и переместился к окну, чуть приподнял римскую штору:

– О чем угодно.

– То есть как?!

– Да вот так, Иван Владимирович, – Матвей развернулся и, опираясь на подоконник, продолжил: – Что угодно это может значить. Но то, что Калмыкова работала в этой бригаде, факт. Однако мы не знаем, как умерли остальные. Ну, допустим, Локтев. Ведь он мог стать случайной жертвой?

– Случайной жертвой падения в серную кислоту? – взвился Иван. – Калмыкова сказала – на фото были останки, его буквально растворили! «Случайно!»

– Так, все, мальчики, разошлись, – примирительно сказала я. – Матвей, Иван Владимирович прав. Случайно искупаться в серной кислоте невозможно, если только не планируешь так из жизни уйти. А про остальных нам что-то известно?

– Известно, – кивнул Иван. – Я ведь еще и справки навел, пока к вам из лагеря на такси ехал. Мой двоюродный брат работает в центральном аппарате МВД, пришлось побеспокоить.

– Надо же… а я не знала, что у вас такие родственные связи имеются, – заметила я, удивившись, как за столько лет довольно тесного общения с Иващенко умудрилась не знать такого.

– Вы, Аделина Эдуардовна, не обижайтесь, но вас другие люди вообще мало интересуют – если только вы их на стол взять не собираетесь, – сказал Иван, и я увидела, как прячет улыбку Матвей. – Так вот… братец мой двоюродный рад, конечно, не был, но информацию подбросил. Второй хирург повесился в гараже своего родственника, сестра-анестезистка вскрыла вены в съемной квартире. Ну оставались операционная сестра Ларичева – ее, как выяснилось, нашли сегодня в нашей котельной, и Инна Алексеевна Калмыкова.

– И она, к счастью, жива и здорова… – пробормотала я.

– Но у нее пропал сын, – напомнил Матвей, возвращаясь за стол. – А есть ведь, кажется, еще и дочь?

– Да, дочь-студентка, лет девятнадцати. Судя по всему, очень проблемная девочка, – сказал Иван, допивая чай. – На момент пропажи сына Инна Алексеевна не могла с ней связаться, при мне несколько раз звонила. Но телефон не отвечал. Скорее всего, девчонка часто не ночует дома.

Теперь я встала из-за стола и заходила по кухне. Опять меня угораздило вляпаться в историю… Мало мне было проблем с Ульяной Ненашевой… Определенно, я утратила способность разбираться в людях.

– Мне не дает покоя тот год ее работы на Волге, – сказала я, глядя на Иващенко. – Не прольете свет, случайно?

– Да там ничего криминального, – отмахнулся Иван. – Калмыкова потеряла слух, практически оглохла на левое ухо, делала тимпанопластику и пластику слуховых косточек, у нее подруга – ЛОР-хирург. Потом действительно немного работала анестезиологом в городской больнице.

– Ясно. Хотела скрыть, что плохо слышит – видимо, слух окончательно так и не восстановился, – пробормотала я. – Ну хоть тут ничего криминального… Слушайте, Иван, а как вы из нее все это выудили, а?

– Задавая определенные вопросы. У Калмыковой нервы на пределе, она напугана, даже не заметила, как язык развязался. Ей бы, конечно, в стационаре полежать, подлечиться…

И тут у меня зазвонил мобильный. Я взяла трубку – это оказался дежуривший сегодня Филипп Басалаев:

– Аделина Эдуардовна, добрый вечер. Извините, что беспокою, но у нас ЧП.

– Что случилось?

– Пропал клиент.

– Как это – пропал? – не поняла я. (3303c)

– На вечернем обходе отсутствовал и до сих пор не появился. Я решил сперва вам позвонить.

– Правильно. А… чей клиент?

– Матвея Ивановича. – И почему-то я сразу поняла, как его фамилия.