Глава 41

Алима родила мальчика, которого тут же забрали в реанимацию и поместили в кювез. Рахиля плакала от страха и счастья на моем плече, а я успокаивала ее и поглаживала по руке. Арлан говорил с акушером-гинекологом и неонатологом, выяснил, что роженица в норме, а малыш будет несколько дней под наблюдением врачей. Все закончилось хорошо, но поседели все. Как сказал Арлан - действительно прецедент и завтра мне придется доложить о нем Фидлеру, потому что случай вопиющий, из ряда вон выходящий. А еще, конечно, надо связаться с агентством по подбору суррогатных матерей и доноров. Я это так не оставлю! — Рахиля, — говорит подошедший к нам Арлан. — Вам надо ехать домой, отдохнуть. Она поднимает на него заплаканные глаза и всхлипывает: — Я хочу посмотреть на своего малыша. Можно? Арлан отрицательно качает головой, а я чувствую под пальцами ее дрожь. — Сегодня - нет. Приемные часы для родителей оговариваются с персоналом. Вас будут пускать в реанимацию на несколько минут. — Я не могу уехать, не увидев его, — плачет она, а Арлан садится на колени, чтобы быть с ней на одном уровне. — Мы даже имя ему придумали - Фармин. — Красиво, — говорю я. — И необычно. — Рахиля, послушайте. Ваш сын родился, с ним все хорошо, здесь очень сильные неонатологи. А вам надо отдохнуть и привезти ему вещи. Сейчас он в казенных. — Как? — недоуменно моргает она. — Да, когда нет вещей, на новорожденных одевают то, что есть в больнице. — Я прямо сейчас привезу. Черт, моя машина же осталась там, — хлопает себя по лбу, а я жалобно и умоляюще смотрю на Арлана. — Мы вас отвезем и привезем, — он читает мои мысли. — Спасибо, — Рахиля смахивает слезы с лица. — А можно Алиму увидеть? Мне надо, чтобы ее перевели в платную палату. — Пойдемте, попробуем. Связи опять нам помогают. Рахиля зашла к своей сурмаме на пять минут, чтобы поблагодарить и сказать, что она получит вознаграждение в полном объеме после подписания необходимых бумаг. Малыша к ней на кормление не привезут, да и сама она не горит желанием его увидеть. Как сказала Рахиля, Алима пожалела только, что ее прокесарили. — Так бы уже завтра смылась отсюда, — фыркнула она. — А теперь застряла здесь почти на неделю. Полостная операция как никак, и после нее в роддоме держат пять дней. Вскоре мы, наконец, уезжаем. Довозим Рахилю до дома и она говорит, что дальше справится сама. Муж попросил друга забрать ее машину и подогнать к ней. А еще он купил билет на ближайший рейс до Алматы и завтра уже будут дома. Сейчас они оба, конечно, в шоке, но все забудется, когда они, наконец, возьмут на руки сыночка. — Устала, — это не звучит вопросом, в голосе - забота и нежность. Я ловлю себя на неожиданной мысли, что мне приятно. — Очень. Я слишком стара для таких приключений. — Ты - молодец, — бросает на меня короткий взгляд и снова смотрит на дорогу. — Мы молодцы. Я признаю, что мы сработали, как одна команда. В темноте замечаю довольную волчью ухмылку, видимый мне уголок губы тянется вверх и глаза, кажется, горят. На приборной панели светятся цифры: два тридцать ночи. А это значит, что через полтора часа рассвет. Летом из-за нового часового пояса солнце встает в четыре. Глаза беспощадно болят и слипаются. Закрыв рот ладонью, я смачно зеваю и прижимаюсь лбом к стеклу. Огни пролетают мимо и сливаются в одну золотистую цепочку, веки тяжелеют и очень быстро я проваливаюсь в сон. Будильник, кажется, звонит повторно. Но я упрямо забиваю на него, не в силах даже глаза продрать. А ведь надо вставать и собираться на работу, но мы приехали почти в три. Пока припарковались, пока вышли, пока поднялись. Пока я открыла дверь ключом и мы вошли. Чеееерт! Мы вошли? То есть я и он оказались вместе в моей квартире? Резко распахиваю глаза и поворачиваю голову. Лежит рядом со мной без футболки и штанов, прикрытый легким одеялом. А на мне тогда что? Ночнушка? И тут я вспоминаю, что случилось этой ночью. Тычу пальцем в бок волка, а ему хоть бы хны - продолжает спать и сладко сопеть. — Эй, вставай, — требую настойчиво. — “Эй” зовут лошадей, — отвечает, еще глаза не продрав. И тогда только удар кулаком по грудине быстро приводит его в чувство.