Глава 15

Накануне.

— Пошли, — Орикс дернул Жарка за рукав, — их уже не видать. Значит, куда-то залезли.

Жарклан не шелохнулся. От долгого вглядывания вдаль уже резало глаза, но он пытался высмотреть хоть какое-то движение двух точек на чаше впадины.

— Или съели их.

Жарк вздрогнул, посмотрел осуждающе на наемника, проговорил с обидой, мучавшей все утро сердце:

— Почему нас не взяли? Они же пропадут. Ушли без слуги, без охраны.

— Ты еще поплачь, — язвительно предложил Орикс, добавляя: — Плохо ты своего хозяина знаешь. Не пропадет он. А за девчонку я вообще спокоен. Такая и в пасти дэва выживет. Все, — хлопнул по плечу пригорюнившегося Жарка, — хватить раскисать. У тебя вон животные не кормлены, хозяину опять же надо ужин приготовить. Раньше вечера их ждать не стоит.

Жарк вздохнул, бросил последний взгляд на опустевший кратер и отправился к лагерю. Наемник прав — животных надо кормить, но через пару часов он вернется проверить. Вдруг хозяину понадобится его помощь? И тогда Жарк спустится туда, несмотря на дэвов, только возьмет с собой пару хороших ножей.

Дело шло к закату, небо окрашивалось в яркие цвета, край неба смущенно розовел, остальная часть наливалась бирюзой.

Жарк уже успел раз сходить к впадине, вздохнуть на пустой горизонт и вернуться обратно. Дерхи требовательно закружились вокруг — пришло время ужина.

— Да подожди ты, — ругнулся Жарк на одного, ухватившегося, играя, за край халата, — вот уронишь и разольешь, что тогда есть будете? Сено? Так поди у верблюдов его еще отними.

Внезапно дерхи повернули головы в сторону и предупреждающе зарычали. Жарк так и замер с кастрюлей в руках.

— Что там? — спросил шепотом у дерхов, будто те могли ответить. — Лев? Волк?

Спросил и сам понял, какую глупость сморозил. Если кто и мог тут появиться, то только люди. В памяти всплыла погоня, от которой их спасла буря. Спасла ли?

Жарк сглотнул, попятился, оставляя между опасностью и собой ряд из трех рычащих дерхов, попытался вспомнить далеко ли до ножа, которым он резал вяленное мясо, поискал взглядом Орикса. Нашел. Но вышедший из-за скалы мужчина с увесистым посохом в руках совсем не походил на охранника. У него были красновато-бурая кожа, массивные браслеты на внушительных руках, цепкий взгляд воина, бритые виски, и татуировки, спускающиеся от лица по шее вниз.

— Мамочки! — охнул Жарк, отшатываясь и запинаясь о камень. Выпавшая во время падения кастрюля покатилась, разливая ужин дерхов по земле. Рухнувший на зад Жарк тут же вскочил, поморщился от боли, прострелившей ушибленную нижнюю часть.

А мужчина уже надвигался на него. Проговорил что-то певуче. Указал на дерхов. Явно что-то спросил, но по крайней мере не пытался сломать Жарку хребет.

— З-з-здрасьте, — закивал слуга, вспоминая о вежливости и законе гостеприимства. Даже если он ошибся и тот все-таки пришел его убивать, поздороваться стоит.

А из-за скалы выступили еще две фигуры в таких же темно-коричневых расшитых голубыми нитями накидках, с замотанными красными платками лицами по самые глаза и массивными посохами в руках.

— Как думаешь, зачем они сюда пришли? За Анди? Так сами же ее выгнали, — шептал Жарк наемнику, нервно дергая того за рукав рубашки. Орикс стоически терпел, пытаясь вслушаться в певучую речь гостей и уловить знакомые слова.

Их скромная стоянка внезапно оказалась в центре оживленного лагеря. Вокруг, окружая, вставали шатры. Разводились костры, доставались массивные котлы, в стороне освежевывали коз, и там крутились дерхи в ожидании свежих костей.

— А что с нами будет? — панически повторял Жарк. — Может, нас как этих?

Он кивал на связанных семерых мужчин: помятых, запыленных и в подранных одеждах. В шестерых легко можно было опознать хайдарцев, а седьмой, судя по цвету кожи, был издалека. Именно он выглядел хуже остальных — мертвенно бледный, на лице разводы крови, хриплое дыхание с трудом вырывалось из груди. Орикс сказал бы: не жилец, но мужик явно цеплялся за жизнь.

— Сейчас с лагерем закончат и за нас примутся, — трясся Жарк, — и дерхов чем-то одурманили. Почему они на них не кинулись?

— Потому что угрозы нет, — терпеливо пояснил очевидное Орикс.

Их действительно не трогали. Препроводили к кострищу, там и оставили, занявшись разбивкой лагеря, но Орикс-то замечал и внимательные взгляды мужчин, и грамотно обхвативший их лагерь — нельзя пройти незамеченным, и то, что все мужчины и даже часть женщин не расставались с посохами, чье металлическое навершие запросто противостояло удару сабли. В умелых руках оно легко могло проломить голову противнику, а что руки эти умелые — он ни разу не сомневался.

Слухов о троглодах ходило много. К чужим они не лезли, перед Хайдой не выслуживались, но свое защищали так, что соваться к ним охотников не находилось.

— А они того, людей в жертву не приносят? — высказал очередную бредовую идею Жарк.

Орикс закатил глаза.

— Тебя первым и принесут, как самого вкусного, — не удержался.

Слуга обиженно засопел. Пробурчал:

— Смейся, смейся, только наши гости явно к празднику готовятся. И хорошо бы они танцами, да песнями обошлись.

Орикс вопросительно вздернул брови. Жарк пояснил:

— Коз вон специально с собой притащили, еду из особых мешков достают, лентами помеченными. Я, конечно, ни бельмеса ни понимаю, что они там болтают, но лица у них радостные. Да и женщины, смотри, принарядились. Украшения нацепили. Ты же местный, должен их язык хоть немного знать.

Орикс поморщился, смущенно признался:

— У них диалект сильно от бальярского отличается. Слова вроде и знакомые, а все равно не понятно.

Жарк презрительно махнул рукой, и наемник ощутил себя уязвленным.

— Зато я главного вычислил, — заявил он и мотнул головой в сторону: — Вот тот, с алыми лентами на накидке. Видишь, все к нему обращаются.

Жарк присмотрелся. Засомневался:

— Не солидный какой-то и тощий. Хотя они все здесь точно высушенные. Постой, — подпрыгнул на месте, перейдя на громкий шепот, — на нас смотрит. Точно, говорю тебе, оценивает, поместимся ли в котел. Темные! Сюда идет.

— Нож отложи, идиотина, — рыкнул, глядя на приближающегося троглода, Орикс, — в лучшем случае ты одного положишь, а их тут десятков пять, не меньше. И это, не считая женщин и детей. У нас даже патронов на всех не хватит.

Жарк побледнел, его лицо заблестело от пота, но нож он послушно отложил в сторону.

Троглодец в накидке, украшенной алыми лентами, подошел, остановился напротив, смотря доброжелательно.

Орикс неспешно, с достоинством поднялся, одернул рубашку. Рядом замер Жарк. Подумав, он заложил руки за спину. На всякий случай втянул живот, чтобы не казаться тут самым жирным и вкусным.

— И как нам с ним общаться? — язвительно вопросил. — На пальцах?

— Зачем на пальцах? — удивился мужчина на чистом бальярском. — Вы разве тени смерти, чтобы на пальцах общаться?

Орикс нервно кашлянул — про теней он слышал пару баек, но, слава богам, лично не встречал. Говорили, что лучше этих воинов в пустыне нет, и нанять пару таких убийц стоило целое состояние.

Наемник поклонился, вежливо проговорил, проклиная болтливого северянина:

— Простите, уважаемый, мой друг сказал, не подумав.

Жарк покраснел, открыл было рот, закрыл и тоже поклонился. Все же базар и персик кое-чему его научили.

Троглод поклонился в ответ, давая понять, что инцидент исчерпан.

— Я врата сегодняшнего праздника, — пояснил он, — и хотел бы пригласить вас разделить с нами трапезу сегодняшней ночью.

На этот раз Орикс склонился еще глубже и ответил согласием:

— Почтем за честь, уважаемый.

— Я был прав, — торжествующе зашептал Жарк, когда троглод удалился, — у них праздник! А этот никакой не вождь, а лишь распорядитель. Вот к нему все и бегают.

— Меня больше беспокоит другое, — отмахнулся Орикс, — за каким-таким праздником они поперлись за сотню километров от своего дома. И я боюсь, — наклонился он к уху Жарка, — что жертвой на этом празднике будем не мы, а наша рабыня.

Слуга испуганно ахнул, зажал ладонью рот, помертвел и замотал головой:

— Нет!

Первое, что увидела Анди, открыв глаза, было склоненное над ней лицо нудук.

— Бабушка Дук, — удивленно прошептала. Она была единственной, кто звала ее так, и нудук почему-то позволяла.

— Солнце ты мое, — ласково улыбнулась ей женщина, провела рукой по волосам, — сильно же тебе досталось. Вон сколько шрамов Мать добавила. Не держи на нее зла. Уроки ее суровы, но бесценны.

— Попей, — попросила вторая, находящаяся в палатке женщина, поднося к губам девушки кружку с водой.

— Мама?! — выдохнула с болью Анди, ощущая, как слезы подступают к глазам.

— Пей, доченька, пей, ни о чем не беспокойся, все теперь хорошо, мы рядом, — и женщина прерывисто выдохнула, отворачиваясь.

Анди глотнула теплой воды, и первый же глоток дал понять, как сильно ее мучала жажда. Она, преодолевая слабость, села, приняла из рук матери кружку и начала жадно пить, мешая воду со слезами.

А кровоточащее сердце выталкивало из себя отравляющие душу воспоминания:

«Ты чужая пескам».

Застывшее лицо матери. Отчужденный взгляд. Сгорбленные плечи отца — его взгляд она поймать так и не смогла.

«Мы надеялись, со временем пустыня примет тебя, но наш путь не стал твоим. Останешься здесь — погибнешь. Тебе придется уйти».

Голос нудук звучит точно шелест песка, скатывающегося с бархана.

«Когда?» — собственный голос дрожит.

«Рассвет застанет тебя в дороге».

Вот так. Без объяснений. Без выбора. Без надежды на возвращение.

Она была единственной дочерью в семье. Ее родители приняли чужое дитя, потому что не могли иметь свое. Анди поняла это лишь оказавшись в рабстве. Видела, как пары приходили в отсек, где держат детей, как выбирали себе ребенка, точно одежду в лавке. И мысль, которую она упорно отгоняла все эти годы, не замечая разницу между собой и троглодами, утвердилась, наконец, в сознании: она чужая племени не по слабости духа, а по крови. Ее семья ей не родная. Не только она чужая им, но и они ей.

— Поплачь, милая, — теплые руки матери обняли, привлекая к себе, и Анди задохнулась рыданиями.

Троглоды плачут редко. Слезы тоже вода и расходовать их попусту — гневить богиню. Но сейчас Анди выплескивала со слезами боль рабства, ужас смерти и обиду.

— Прости нас, доченька.

Шершавые руки, которые она так любила в детстве, гладили по волосам. Анди вдыхала знакомые ароматы кислого козьего молока, трав для чая, приправ, которыми пропиталась палатка. Она словно вернулась назад, в детство, только вернулась не прежняя Анди.

Девушка отстранилась от рук матери. Отставила пустую кружку. Вытерла лицо платком. Спросила, глядя в глаза нудук.

— Где аргосец?

— Да что ему сделается? — пожала плечами бабушка Дук. Улыбнулась, отчего ее лицо сделалось похожим на высушенный финик. — Лежит, отдыхает. И пусть дальше спит. Проснется — искать тебя кинется. Лучше ты сама к нему сходи после праздника.

— Праздника? — зацепилась за последнее слово Анди.

— Многие сегодня пришли тебя поприветствовать, — закивала мать, улыбаясь. Она протянула руку, положила ладонь на запястье дочери, словно не веря, что та сидит рядом. У девушки дрогнуло сердце. Радость матери казалась искренней.

— Слышишь? — женщина чуть откинула полог палатки, и звуки голосов, смеха, ритмичных ударов в барабан и мелодичного пения флейты внеслись внутрь вместе с ароматами дыма, копченого мяса и свежих лепешек. Рот девушки сразу наполнился слюной. Она была голодна так, как бывает голоден лишь живой человек. Значит, точно жива. А смерть… Нет, она не могла ей почудиться.

— Почему? — спросила, ощущая, как тело начинает дрожать, а изнутри расползается смертельный холод.

— Жуй! — и нудук сунула ей в рот комок чего-то мягкого. Анди раскусила, ощущая, как рот начинает гореть, а слюна становится чудовищно горькой.

— Первые дни ты будешь помнить о смерти. Чагрыш поможет прогнать тень того мира. Я приготовила достаточно для тебя.

— Бабушка Дук, — Анди с трудом заставила себя проглотить вяленые листья чагрыша, и желудок сразу запекло, — зачем вы здесь?

— Встретить и поприветствовать дар-дук, — ответила женщина, смотря проникающим в душу взглядом. Потом моргнула, вздохнула и призналась: — Не думала, что дождусь. Знаю, тебе пришлось нелегко. Хайда — ужасное место. Ветер мне приносил вести о твоей храбрости, о том, что не сдалась в рабстве, что осталась свободной душой. Ведаю о том, что волшебные звери выбрали тебя. Вижу следы встречи с вестником. Чую, что аргосец не просто так заботится о тебе. Да и твое сердце тянется к нему.

Анди сидела, оглушенная. Дар-дук? Повелевающая песками? Избранная богиней?

Подняла неверящий взгляд на нудук.

— Обида все еще застилает тебе взор, — вздохнула женщина и начала рассказ: — Много лет назад мы подобрали тебя вдоль пути. Ты была крошкой, которую выкинул караван, посчитав мертвой. Мать уже тогда отметила тебя, и привела нас, чтобы мы смогли позаботиться о тебе. Я видела силу, которая спала внутри маленькой девочки. Твои родители взяли на себя большую ответственность — воспитать дар-дук, взамен поклявшись не иметь других детей. Они же принесли свою любовь в жертву, выгнав тебя из племени, когда пришло время. Твоя сила, дар-дук, все же была чужой, и чтобы пробудиться здесь, в пустыне, ты должна была умереть.

— И возродиться в песках, — закончила мать, смотря на Анди с безграничной любовью и гордостью.

— К чему же они готовятся? — бормотал Жарк, пытаясь по обрывкам чужих слов, по жестам, по выражениям лиц проникнуть в преступный замысел троглодов, а что он преступен — слуга не сомневался.

— За добрыми делами не тащатся за сотни километров, не выгоняют девочку из племени, не допускают, чтобы она оказалась в рабстве, а теперь праздник у них, видите ли, — горячился Жарк, выплескивая свою злость на сидящего рядом Орикса.

Слуга пару раз пытался добраться до чаши вулкана, чтобы убедиться, что хозяину не требуется помощь, но каждый раз на его пути вставал распорядитель, ласково, но с угрозой — как казалось Жарку — улыбался и заверял, что праздник вот-вот начнется и отлучаться из лагеря ну никак нельзя.

— Дэвов они на праздник ждут что ли? — вопрошал Жарк у наемника, понуро возвращаясь обратно. — Ишь, разделись… Телесами сверкают, бесстыдники. И ладно мужики, но ведь и бабы по пояс оголились, одни лишь бусы на груди навешали! Ты только глянь — изрисованы все, прям ходячие картины: и в пятнышко, и в полосочку. Монет на себя повесили, точно кошельков нет. А этот, ты смотри, чьи-то зубы на шею пристроил.

И Жарк мрачнел, сопел, отворачиваясь от «бесстыдства».

С наступлением темноты его беспокойство усилилось. Он собрал вокруг себя дерхов — где угрозами, где подкупом заставив оставаться рядом с палаткой. Помог совет наемника дать им что-то из вещей девушки. Дерхи улеглись на рубашки Анди и рычали на всякого, кто к ним приближался.

А потом…

— Ты слышишь? Кричат что-то, — встрепенулся Жарк, — дар-дук какой-то. Дикари. У меня от них мурашки по коже.

— Было бы их поменьше, — согласился Орикс, — мы бы показали, что значит настоящие воины, а не эти… с палками.

Ожили барабаны, взвыли флейты, рванули к небу костры. Лагерь опустел, потек в ту сторону, откуда слышались крики. Факелы заплясали на фоне темного неба, точно рой гигантских светлячков.

Дерхов тоже потревожила суета. Они старательно принюхивались, молотя хвостами по бокам.

— Есть шанс, — тихонько проговорил Орикс, — сейчас или никогда. Уйдем в скалы, а потом перехватим Ирлана по пути в лагерь.

Дерхи вдруг молниями сорвались с места, устремляясь туда, где собрались троглоды.

Поднявшийся было Жарк опустился обратно.

— Тьфу, — сплюнул.

— Опоздали, — заявил с досадой, — ишь, понесло темное племя… Хозяйку почуяли. Теперь они без нее никуда не уйдут, а без них не уйдет Ирлан. И что я сглупил тогда?! Ведь в последний момент потраву выложил. Не стал брать. Дома для крыс держали. А сейчас бы вон она как пригодилась… В их праздничные котлы-то. А теперь как из рук дикарей хозяина с девчонкой доставать будем?

И мужчины одновременно вздохнули.

— Пошли хоть проверим, что они с ними делать станут, — предложил Орикс и зашагал, не оглядываясь к эпицентру праздника.

Жарк, все еще остро переживая собственную глупость, потянулся следом. Уперся в спины. Обнаженные. Щедро разрисованные белой, синей и красной красками. Со шкурами животных вместо перевязи.

Подпрыгнул, но ничего не увидел — спины стояли плотно. Похлопал ближайшего по плечу. Извинился. Попросил пропустить — словно с камнем поговорил. Спины стояли, не шелохнувшись. Воняли натертыми маслами. Блестели ими же. И протиснуться внутрь дикарской толпы нормальному человеку достойных габаритов не представлялось возможным.

Жарк плюнул в который раз за вечер, ощущая, как заканчивается слюна, а вот досада заканчиваться не думала. Но долг звал, и Жарк со вздохом: «Эх, родимые» плюхнулся на четвереньки и пополз, извиваясь между ног троглодов. Пару раз ему наступили на руки, один раз прижали голову, но он упорно, протискивался вперед, чтобы, наконец, достигнуть цели.

— Хозяин! — рванул в круг к носилкам, на которых лежал Ирлан. Бледный-то какой, холодный.

— Хозяин! — затряс за плечо, обмирая от мысли, что он трясет за плечи труп.

— Не бойся, жив он, — к нему обернулась какая-то старушка. Говорила на бальярском она с трудом, коверкая слова, но Жарк был рад и такому.

— А что холодный, так с горячей кровью никому оттуда не выбраться. Если хочешь, чтобы его согрели, — старушка махнула рукой, и вперед выступили две краснокожие красавицы, — завтра встанет уже здоровым.

— Это? Это! Это-о-о!

У Жарка закончились слова, а красавицы, призывно улыбаясь, уже подходили, явно планируя покушение на хозяйское тело.

— Прочь! — гаркнул Жарк, грудью бросаясь на Ирлана и прикрывая от жадных дикарских рук. — Сам согрею!

Старушка вскинула брови, в глазах мелькнуло странное выражение. Она перевела взгляд на вторые носилки, где лежала Анди. Нахмурилась. Пробормотала:

— Да, не может быть. Тьфу, закружил темный, — выругалась на Жарка и, повернувшись к стоящим рядом мужчинам, отдала приказ на своем языке.

Те честно попытались поднять носилки, не сгоняя чужака, но шесты опасно захрустели под двойным весом, и Жарк сдался, сполз, но ледяную руку Ирлана из своей не выпустил.

— Нам еще горячих камней бы, под бока положить, — Жарк суетился в палатке около хозяина.

— Ты что стоишь? — накинулся на вернувшегося Орикса. — Если не помогаешь, то хоть выясни, что там с Анди.

— Анди дерхи охраняют, — пожал плечами наемник, — они не позволят ее ни сжечь, ни сварить, да и кажется, нашу девочку здесь любят.

— Странная у них любовь, — ворчал Жарк, накидывая на Ирлана покрывала, — сначала выгнать, заставить пройти через такое, а потом — любовь! Праздник! Срамота, одним словом, — подвел итог. Посмотрел вопросительно на Орикса, расстегивая рубашку.

— За камнями схожу, но греть его не буду и не проси. Надо было на местных соглашаться, — мотнул головой наемник.

Жарк покраснел, запыхтел:

— Сам справлюсь, а этих… не подпущу. Чтобы потом хозяин заразу от них какую подцепил.

Орикс закатил глаза и пошел искать камни.