Глава 8

Вышли через два дня. Ранним утром, едва начало светать, они стояли перед Западными вратами.

— Кто такие? — зевая, спросил стражник.

— Господин Асирган со слугами и охраной, — проговорил Ирлан, соскакивая с повозки и с поклоном подавая стопку документов. Одетый в простую одежду, с непричесанными волосами и дурным, от раннего подъема, настроением он был совсем не похож на себя. Голос и тот изменился.

— Что за надоть такая с утра? — солдат изучающе оглядел небольшой караван — пара повозок, запряженная мулами, один верблюд с походным шатром и пятнадцать порожних. Подозрительно.

— У господина гемульская лихорадка, — с почтением пояснил Ирлан, подходя к повозке и откидывая полог. Оттуда раздался хорошо различимый стон, — едем в Ануньский монастырь за исцелением.

Солдат поморщился. Гемульская лихорадка была крайне неприятным заболеванием. Заразившийся покрывался красными язвами, раздувался, точно опившийся ишак, потел и вонял, словно пожиратель навоза. Но проверить надо. Командир — зверь. Три шкуры спустит, если что не так.

Стражник огляделся.

— Эй ты, — крикнул мальчишку водовоза, — глянь, что там и доложи.

— Да, господин, — кивнул мальчишка, опуская ручки тележки с бочкой на землю.

Нырнул в повозку и тут же метнулся обратно, зажимая ладонью рот. Его вид говорил сам за себя. Волна удушающей вони дошла и до солдата, и тот поспешил отойти в сторону.

— Там что? — ткнул во вторую повозку.

— Вещи больного, — ответил слуга, — согласно распоряжению салгаса все, до чего касался больной, должно быть вывезено из города вместе с ним.

— Знаю-знаю, — замахал руками солдат, которому резко расхотелось проверять вторую повозку.

— А кто там? — махнул в сторону шатра.

— Жена больного, — ответил слуга, добавляя шепотом: — Все время не отходила от его постели.

Солдат отступил еще на шаг.

— Какая хорошая, — скрипнул зубами — вонь расползалась по площади перед воротами, даже у верблюдов были такие морды, словно их вот-вот стошнит, — правильная жена.

Махнул рукой, освобождая проход:

— Проезжайте, — скомандовал, прикрывая лицо рукавом, — господину скорейшего исцеления.

А ему самому — чтоб мимо пронесло, и солдат вознес короткую молитву небесам.

Ануньский монастырь принимал всех страждущих и больных, и был единственным местом, где брались лечить гемульскую лихорадку. Ходили слухи, что кому-то удалось исцелиться, и теперь больные сползались туда в последней надежде избавиться от болезни.

Скрипнули колеса, первая повозка тронулась с места, следом за ней поползла вторая. Ею правил бандитского вида здоровяк, от вида которого внутри стражника раздался звоночек тревоги, но вонь быстро отбила охоту разбираться, кто там — охранник или слуга такой странный.

— Быстрее давай, — шлепнул по заду крайнего верблюда, срывая на нем злость. Караван ускорился, пропадая за воротами, а солдат еще долго не мог унять чувство тревоги.

— И почему я? — простонал Жарк, выбираясь из повозки.

Они остановились на привал на берегу реки. Скрылась из вида Хайда, и скоро им предстояло свернуть с дороги, ведущей в монастырь, на север.

Вид у слуги был страшный: алыми звездами выделялись на коже язвы, лицо распухло, а запах… Дерхи предупреждающе скалили зубы, отворачивая морды в сторону.

— Это потому, что я самый толстый, да? — и он потянулся почесать щеку.

— Не трогай, — предупредил его Ирлан, — к вечеру полегче станет, а через два дня и следа не останется.

— Если маг не обманул, — проворчал Жарк.

— Мы ему столько заплатили, — успокаивающе произнес Ирлан.

Анди подошла, молча подала кружку с водой, Жарк с жадностью присосался.

— Еще и мужем этой, — закашлялся, подавившись, — позор до конца моих дней.

— Хватит, — оборвал его Ирлан, — а то на самом деле заставлю жениться, — пригрозил.

Анди за его спиной зло сверкнула глазами, выразительно провела ладонью по горлу. Жарк открыл было рот — возмутиться, но наткнулся на взгляд хозяин и счел за лучшее промолчать.

— Господин, они покинули Хайду, — с поклоном сообщил слуга.

— Как? — подскочил с места Лаврус.

Раздосадовано проследил, как чашка с чаем, не выдержав резкого толчка, опрокинулась, заливая бумаги. Крайне нужные бумаги…

Слуга с извинениями бросился убирать. Лаврус только рукой махнул — все одно к одному. Сначала этот бедолага аргосец. Угораздило же их связаться с песчаными ведьмами…

В самой Бальяре мнения разделились. Кто-то считал, что отправить дочь песчаной ведьмы в Аргос было хитрым планом, мол, рано или поздно свободолюбивая и избалованная девчонка прокляла бы Ашира Третьего. Кто-то утверждал, что сам салгас не был в курсе, кем является мать дочери и его наложница. Молодой, дурной, охочий до женщин — гарем салгаса был одним из самых многочисленных за всю историю Бальяры. А вот наследников Создатель салгасу не дал. Единственную дочь родила одна из наложниц, да и то, поговаривали, не без колдовства.

После падения Бальяры салгаса по-тихому траванули, трон занял его младший брат, который уже имел трех сыновей в наследниках.

Сколько точно обитало песчаных ведьм в песках, не знал никто. Их боялись и одновременно уважали — они могли сделать то, что другим было не под силу. Могли сотворить самое черное проклятие, а могли излечить от бесплодия. Одной рукой убивали, другой — исцеляли. Но вот злить песчаную ведьму было гиблым делом. Об их злопамятстве ходили легенды, и под проклятие попадал не только виновник, но и его семья.

Потому, когда в Хайду пришли посланники Аргоса с требованием выдать ведьм, сидевший тогда на троне салгас согласился, тщательно скрывая радость. Уничтожить опасных и вредных старух чужими руками — да об этом можно было лишь мечтать!

— Если они ушли на рассвете, — Лаврус остановился около карты.

— С каких ворот? — спросил у слуги.

— С западных, господин. Сказали, что везут больного в Ануньский монастырь. Ушли по чужим документам, но наш человек опознал их охранника.

Лаврус похвалил себя за предусмотрительность. Как чувствовал, что аргосец не так прост, как кажется, и ему есть что скрывать. Вот и посадил наблюдателя у каждых ворот.

Но девчонку упустили. Жаль. Надо было не жадничать и нанять того чужака, который запросил десять золотых. Но кто знал, что ночная братия упрется и не будет брать заказ после того, как им подкинули на порог головы ушедших за троглодкой? Досадная случайность. Нарвались на кого-то ночью, а эти — боязливые духи, а не бандиты –всполошились словно курицы, завидев ястреба. Кричали о каком-то проклятии песков. Головы действительно были обвалены в песке, так что опознали их только, обдав водой. Но верить после этого в проклятие?! Просто смешно.

Лаврус готов был заплатить вдвойне, но идиоты даже слушать его не стали.

Архивариус поморщился, вспоминая, как грубо его выгнали из таверны. Чуть ли не пинок под зад отвесили.

— Что же ты скрываешь, аргосец? — спросил у карты, ведя по ней пальцем.

Дорога до монастыря шла вдоль моря. Они пройдут по ней часть пути, а потом свернут. Палец пополз на север. Уткнулся в точку.

— Нурсовые врата, — провозгласил Лаврус торжествующе, — ты точно идешь к троглодам, используя девчонку как проводника.

Постучал пальцем по карте.

— Думал уйти от меня в Хайде? — разразился коротким смешком.

— А мы тебя здесь встретим.

Азартно потер ладони и приказал слуге:

— Выступаем на закате. Пусть все подготовят.

На троглодов Лаврус обратил внимание недавно. Всему виной стало секретное поручение, которое ему дал нынешний салгас. Правитель Бальяры был стар, болен, но умирать не хотел. И вот уже почти десять лет мудрейшие трудились над задачей — как продлить жизнь салгаса.

В пустыне жило множество легенд. Почти каждая обещала несбыточное, маня миражом. «Брехня», — говорил Лаврус после очередной проверки. Порой и выезжать на место не требовалось, достаточно было внимательно изучить россказни очевидцев, но вот троглоды… Их легенда о живительном источнике проверке не поддавалась.

Посланный на поиск отряд вернулся ни с чем.

Следующий просто пропал.

Третий попал в песчаную бурю, и живыми вернулась лишь половина.

Лаврус сдался. Почти.

Но небо услышало его молитвы и подарило шанс. Аргосец, спрашивающий об источнике. Аргосец, который купил троглодку-рабыню. Аргосец, который тайно покидает Хайду.

А еще у Лавруса были одни из самых быстрых верблюдов в Бальяре.

— Тебе не уйти, — улыбнулся, смахивая пылинку с карты, бросил взгляд на бумаги — нет, все ждет до его возвращения. Сейчас важнее добраться до источника троглодов и добыть воды для салгаса.

Надо не забыть подготовить щедрые дары. Дикари их любят. И взять побольше ружей. Дикари их ох как не любят.

— Господин, — простонал Жарк, обтирая мокрой тряпкой красное лицо, — это место точно создали темные духи. Как тут вообще можно жить?

— А здесь и не живут, — ответил Ирлан, — вся жизнь сосредоточена в оазисах. Есть кочевые племена, но они обитают ближе к окраинам пустыни, где климат не столь суров. А здесь, — обвел взглядом бархатные склоны барханов, — лишь дорога.

— Оазисы, — выдохнул тоскливо слуга, пробормотал: — Дожить бы до них и не свариться.

Покосился завистливо на Анди. Та, с гордо выпрямленной спиной, точно вросла в седло. Жарк за эти полдня, пока они углублялись в пустыню, успел проклясть всех и вся, а еще обзавидоваться — с него в семь ручьев текло, а троглодка не потела. Совсем. И, казалось, вообще не замечала жару.

К обеду Жарк был уверен, что заклинание мага работало на всех, кроме него. Дерхи весело носились по песку, игнорируя приготовленные для них повозки. Хозяин о чем-то переговаривался с охранником, рабыня… Та вообще будто на прогулку вышла. И только на нем, Жарке, маг сэкономил. И теперь он, бедняга, маялся от жары, от неудобного седла и потел, потел, потел.

На привале Жарк отправился размяться — после жесткого седла задница по ощущениям стала плоской как сковородка. Еще эта скотина, верблюд, имел дурную привычку резко падать на колени и так же резко вставать, отчего Жарк практически вылетал из седла. А это плавная тряска, от которой тянуло в сон? А удушающая, наваливающаяся жара? Даже шатер, который отдали ему — Анди сразу заявила, что ехать под тряпками не будет — не помогал.

Сразу после того, как их караван оказался окружен барханами, девчонка пересела на свободного верблюда, накрутила на голове тряпку, закрыла нижнюю часть лица — только глаза и блестели, укуталась в толстый халат. Жарк, наоборот, снял с себя все, что только можно, оставшись в тонкой рубашке и тонких штанах. Хотел было и рубашку снять, но наемник бросил, проходя мимо:

— К вечеру начнется жар, тело будет ломить, а к утру кожа слезет чулком.

Жарк подумал и рубашку оставил, однако халат убрал подальше — пусть другие изгаляются. Ему и без халата жарко. Еще и воду нужно экономить…

Пыхтя и проклиная все на свете, взобрался на бархан. Приложил ладонь ко лбу. Окинул взглядом окрестности. Глаз тщетно пытался зацепиться за что-то, но везде было бледно-желто, волнисто и сухо. Над песком дрожал нагретый воздух, отчего казалось, что кто-то невидимый искажает пространство. А где-то за этой воздушной рябью чудилась вода.

Жарк вздохнул. Вспомнил родные зеленые берега Переплюйки. В глазах защипало от тяжелой доли служебной.

— Есть кто на горизонте? — спросил Орикс, вставая рядом. Прошелся взглядом по окрестностям, удовлетворенно кивнул и обронил:

— Чисто ушли, — добавляя: — А то мне не нравилась суета вокруг дома.

А кому она нравилась? — раздраженно подумал Жарк. Дом чуть ли не облепили торговцы и все, как один, проходимцы. Так и норовили подсунуть плохой товар или обмануть с ценой. Жарк столь вымотался за эти дни, что даже похудел. Хорошо, что грабители больше не беспокоили. Да и стража, наконец, взялась за ум. Жарк привык к их топоту за оградой.

— Слушай, как ты дорогу находишь? — спросил у наемника, окидывая взглядом лежащее перед ними песчаное царство, где барханы возвышались, точно спины спящих животных — и везде одна и та же картина, а каждый бархан — копия другого.

Дороги здесь не было. Просто чуть более притоптанный песок под ногами, да редкий мусор, вот и все признаки «пути» и человеческого присутствия. С точки зрения Жарка — эта дорога ничем не отличалась от песка в паре метров от нее.

— А я ее не нахожу, я ее чую, — оскалившись, ответил Орикс и зашагал, проваливаясь, вниз.

Жарк втянул носом воздух. Песок пах жарой. Жарой и его потом.

— Тьфу, — сплюнул, поняв, что его обманули.

Мимо рыжей молнией промчался дерх. Взлетел на верхушку бархана, потом кубарем, поднимая тучи песка, скатился вниз. Следом за ним летели две тени: черная и голубая. Засидевшиеся в городе звери с восторгом восприняли прогулку, активно разминая лапы.

— И даже жара им ни по чем, — пробормотал Жарк, провожая зверей завистливым взглядом. Сам он чувствовал себя кусочком мяса, из которого вытапливали жир на сковородке.

— Не боится, что удерут, — с неодобрением глянул вниз, где статуей — с верблюда и то не слезла — возвышалась девчонка.

Хотел было сплюнуть еще раз — досада бурлила внутри, требуя выхода, — но пожалел жидкости.

К вечеру, когда пески зарозовели словно румянец девицы, они стали лагерем. Свернули с тропы в сторону, расположившись за барханом.

Закат наступал быстро, заливая багрянцем пески. Потянуло прохладой, и Жарк воспрял духом. Засуетился, обустраивая лагерь. Достал из повозки дрова, развел костер, повесил котел. Крупа, валяное мясо, приправы, и скоро над песками поплыл аромат похлебки.

Наемник с Ирланом занимались верблюдами и мулами, девчонка готовила еду дерхам, и те, проголодавшись, приплясывали вокруг нее.

Закат буйствовал, над головой небо из остро-лазурного переходило в розовый, постепенно краснея до дикого багрянца, а за спиной уже собиралась тьма, готовясь обрушиться на пески.

— Красота, — объявил, вернувшись из похода за бархан Жарк, — аж за душу берет. Был бы художником, рисовал бы лишь закаты в пустыне.

Анди хмыкнула, но посмотрела благосклонно — похвала пустыне была ей приятна.

— Далеко только не отходи любоваться красотами, — предупредил Орикс, присаживаясь на седло у костра, — а то тут змейки любят ползать. Один раз цапнет — ничего, а вот если второй, даже через тридцать лет, верная смерть. Кости внутри растворятся, превратившись в желе. Так что под ноги смотри чаще. Хотя… у них чешуя желтая, на песке не видно.

Жарк замер. Сглотнул. Опустил взгляд себе под ноги. Осторожно, ощупывая взглядом уже плохо различимый в сумерках песок, шагнул к костру.

В сотый раз проклял пустыню, поездку и себя, глупого.

— Чашля пуглива, сама не нападет, — произнесла Анди, и Жарк взглянул на нее с благодарностью — от сердца отлегло.

— Но любопытна, — парировал наемник, — любит выползать на шум.

Жарк помертвел и поклялся — никуда больше в темноте не ходить. Лучше потерпеть.

От песков потянуло холодом, Жарк надел халат, потом закутался в накидку. После целого дня на жаре его начала бить дрожь, и холод казался обжигающим.

— Жуткое место, — ворчал он, подсаживаясь к самому огню, — днем жара, ночью холод такой, что зубы сводит.

— Зато звезды какие, — Ирлан поднял лицо к небу. Там сверкающим куполом раскинулось ночное небо. Бархатная темнота жила миллиардами огней, сверкала сгустками туманностей, завораживала чуждой красотой. Мозг не мог вместить в себя это величие вселенной, как и понимание того, какое расстояние их разделяет.

— Звезды, тьфу, — не согласился с ним Жарк. — Какая с них польза? Солнце греет, луна светит, а звезды? Мерцают себе без толку.

— Не скажи, — проговорил Орикс, — звезды — это души, попавшие на небо, и светят они умершим, чтобы те не потерялись по дороге или не попали в лапы дахсам — темным духам, которые караулят в темноте между звезд. И если станешь долго смотреть на звезды, можно приманить одного. Он вселится в тебя, и ты станешь одержимым.

Ирлану вспомнилось, что троглодка точно так же рассуждала о звездах. Значит, верование о небесном пристанище душ широко распространено в Бальяре.

Он запрокинул голову, пытаясь вобрать в себя огромный, мерцающий мир. В пустыне тот был гораздо ближе, чем на родине, а сами звезды казались ярче, крупнее. Они притягивали взгляд, настраивали на мистический лад. Ирлану и самому теперь казалось, что за каждой точкой действительно прячется чья-то душа, а не мертвый кусок камня.

— Проклятым? — уточнил он, пытаясь связать местные верования с Аргосскими

— Не, — помотал головой наемник, — проклятые — это другое. Одержимые с виду обычные люди, только чудят иногда. Могут убить кого-нибудь, если дух им прикажет. А еще они говорят на разные голоса. Видел одного такого на рынке. Ему задать вопрос, он тебе ответит, не размыкая губ.

— Дикари, — пожаловался костру Жарк, — звезды — это сгустки пламени, вроде нашего солнца, только очень далеко, а говорить, не размыкая губ, могут чревовещатели. К нам приезжал один с цирком. У них голос из живота идет.

Орикс недоверчиво прищурился. Налил себе в кружку еще чая из котелка. Помолчал, потом спросил:

— Зачем тогда так много солнц? Кому они нужны?

— Откуда я знаю? — раздраженно дернул плечом Жарк, поправил сползшее покрывало.

— Вот видишь, — наставительно произнес Орикс, — не знаешь. А я знаю, что это пристанище душ. Нас много, потому и звезд столько, что не сосчитать. Или будешь спорить с тем, куда мы уходим, когда умираем?

Жарк недовольно завозился, в теологических спорах он был не силен и сейчас с досадой искал доводы для упрямого дикаря.

— Не все туда уходят, — возразила Анди, добавляя: — Кто-то станет песком.

Зачерпнула пригоршню, пропустила сквозь пальцы. Падающие песчинки заиграли в свете костра.

— Я лучше на небо, –заявил Жарк, отодвигаясь от троглодки, — чем в вашей пустыне носиться безмозглым песком.

— Это честь, — вступилась за свою богиню девушка.

— Конечно-конечно, — с кислым выражением согласился слуга, ни разу не поверив.

Анди с закаменевшим лицом встала, забрала котелок с остатками еды и направилась в сторону ближайшего бархана.

— Что это она? — заволновался Жарк, которому от брошенного на него взгляда девушки стало не по себе, и в голове зароились подозрения.

— Пошла умилостивить пустыню, чтобы она не прогневалась на твои слова и не наслала на нас погибель, — пояснил Орикс, невозмутимо потягивая чай.

Жарк побледнел.

— А может наслать? — заинтересовался Ирлан. Он нисколько не волновался насчет Анди и гнева богини, а вот послушать об опасностях пустыни было полезно.

— Попадал я пару раз в песчаную бурю, — с видом бывалого начал рассказывать наемник, — последний раз думал заживо похоронит. Не видно не зги. Все вокруг желто-серо. Ветер воет — страсть. Песок лезет в рот, в нос — только тряпкой и спасаешься. А по коже сечет, зараза, точно острыми колючками, а не песком кидается.

Помолчали. Потом Жарк нервно спросил:

— Не слишком ли она долго?

Орикс с сожалением заглянул в пустую кружку, вытряс последние капли на песок, убрал в сумку.

— Если сочтет, что объедков нашего ужина недостаточно, может и жертву принести. Зверя там или человека. А вообще здесь уважают головы. Причем отрезать надо обязательно у живого, после вытащить язык, мелко порезать, обвалять в золе и съесть — тогда к тебе перейдет сила и удача убитого. Тело надлежит сжечь, пепел развеять по пескам, чтобы мертвец тебя потом не тревожил, ну а головы сушат и вешают в жилищах. Говорят, помогает от темных духов и приманивает удачу.

— Прям отрезают и вешают? — с придыханием спросил Жарк. Оглянулся, точно троглодка уже стояла у него за спиной с ножом в руке. Пробормотал: — Ножи-то все на месте.

Орикс поманил его к себе, а когда слуга наклонился, произнес, понизив голос до сокровенного шепота:

— Троглоды и голыми руками могут оторвать.

Жарк отшатнулся, свалился с тюка, на котором сидел, угодил ногой в костер, зашипел, выдергивая пострадавшую конечность, оглянулся и завопил — за спиной темным призраком стояла Анди. Девушка удивленно вскинула брови, холодно посмотрела на хватающего ртом воздух слугу и перевела взгляд на Ирлана:

— Идем. Ты же хотел лечиться?

Ирлан с сомнением глянул на стоящую за кругом света темноту. Удалятся от костра не хотелось, но сам согласился, отказ теперь будет выглядеть трусостью.

— Хозяин, — жалобно проговорил Жарк, смотря полным сочувствия взглядом, точно на смерть провожал.

— Все в порядке, Жарклан. Не волнуйся. Пески меня не убьют.

Проклятие его убережет, чтобы потом самолично убить в назначенный срок.

Анди запалила самодельный факел, воткнула его на вершине бархана, указала на разровненную площадку:

— Раздевайся и ложись.

Ирлан поежился.

— Полностью? — уточнил обреченно. Того, что Анди ему навредит он не боялся, но остывающий песок в качестве постели его не привлекал.

— Полностью, — подтвердила девушка.

Ирлан слышал о том, что многие племена спокойно относятся к наготе, но одно дело слышать и совсем другое — оголяться в присутствии девицы. Матушка бы уже пребывала в предынфарктном состоянии.

— Отвернулась бы, — проворчал, берясь за завязки брюк.

Троглодка фыркнула, но отвернулась.

Ирлан одним движением стянул брюки с портками, улегся на оказавшийся неожиданно теплым песок, прикрыл причинное место рубашкой.

Единственный факел больше чадил, чем давал свет, и в отбрасываемых тенях лицо девушки казалось темным — только глаза блестели.

Она обошла его по кругу, что-то шепча, потом положила горячую ладонь на лоб Ирлану и приказала:

— Спи.

Сон навалился неожиданно, точно по голове ударили, последней мыслью было: «Что-то в ней есть… загадочное».