Глава 9

— Она его не убьет? — в третий раз поинтересовался Жарк, с содроганием прислушиваясь к доносившемуся с бархана пению. Умаявшиеся за день дерхи дрыхли около костра, двугорбыми тенями застыли верблюды, шумно вздыхали во сне мулы, уютно трещали поленья в огне.

— Ишь, как выводит, — с неодобрением проворчал Жарк и бросил с упреком наемнику: — Ты-то должен понимать, что она поет!

— Я похож на троглода? — вздернул брови Орикс.

Жарк оглядел лысую, в шрамах голову наемника и вынужден был признать, что нет. Но досада никуда не делась, а беспокойство о хозяине лишь возросло. Как он посмотрит в глаза матушке Ирлана, если не убережет ее сына?!

— Пойду проверю — не выдержал, поднялся.

Вспомнил о змеях. Замялся на границе светового круга. Оглянулся с надеждой на наемника — тот был не новичком в пустыне, даже песчаную бурю пережил, но Орикс сделал вид, что спит.

Жарк с завистью посмотрел на расслабленную фигуру охранника, сладко посапывающую на одеяле. Подискутировал с совестью. Выиграл. Кашлянул раз, другой. Громко предложил составить ему компанию. В ответ дождался лишь всхрапа. Разозлился. Хотел было потрясти негодяя за плечо, но вспомнил о шрамах — говорят убийца со сна может пришить даже родственника — и со вздохом шагнул в стылую темноту.

— Я бы не стал ее тревожить, — донеслось ему в спину, и Жарк замер с поднятой ногой, — исцеление требует концентрации. Собьешь — ей придется начинать сначала и, поверь, она не будет от этого в восторге.

Что ему снилось, Ирлан не запомнил. Проснулся от щекочущего лицо солнечного луча. Щурясь, приподнял голову.

Было раннее утро. Песок еще хранил ночную свежесть, но на вершине бархана уже припекало. На востоке алел солнечный шар, и от него расползался, поглощая тьму, розовый рассвет.

Одна часть тела подмерзла, зато вторая, прижатая женским телом, чувствовала приятное тепло. Внутри всколыхнулись забытые ощущения. Женская голова на плече. Его рука на изгибе талии. Ладошка на его груди. И в душе разливались давно потерянные покой и благодать. Словно он вернулся в юность, когда не было никакого проклятия, а сам он свято верил в первую любовь.

Снизу от лагеря раздался обиженный рев мула, и Анди зашевелилась, просыпаясь. Ирлан затаил дыхание — ему до боли не хотелось ее отпускать. Продлить бы этот миг. Желательно навсегда. Но он в который раз выбрал иное.

— Я не успел тебя спросить, — сказал хриплым ото сна голосом. Девушка напряглась, и он прижал ее к себе, не давай ускользнуть, — почему ты ушла из племени? Как оказалась одна в Хайде? И хочешь ли возвращаться?

Анди молчала так долго, что Ирлан успел поссориться с собой, прогнать из головы видения женского тела. Обнаженного. И проиграть в этой битве — Анди из головы выдворяться не хотела.

— Я не троглодка, — выдохнула, наконец, девушка, приподнимаясь и заглядывая ему в лицо, — меня растили как троглодку, но пустыня не приняла. Так бывает. Не каждому дано пройти путем песков. Я, — голос задрожал, и Ирлан ласково обнял ее второй рукой, прижимая к себе как ребенка, — хотела пройти его сама. Доказать всем, что смогу. Но Мать не прощает самовольства. Меня наказали и должны были убить, если бы ты не вмешался.

Если бы дерхи не вмешались, — поправил про себя Ирлан.

— Нам не нужно идти к моему племени. Наш источник исцеляет тело, но не душу. Тебе поможет лишь сердце пустыни.

Вздохнула и призналась:

— Я плохо слышу ветер песков. Мне далеко в этом умении до нудук. И ради себя я бы никогда не обратилась к Матери, но ты… Чужак, не заслуживающий проклятие. Оно не твое. Пустыня сурова, но справедлива. Я верю, она захочет помочь.

— Бесстыдство какое! — заорали внезапно.

Ирлан скрипнул зубами. С сожалением отпустил девушку, и та скатилась с него, встала одним гибким движением, поправила халат и гордой походкой несломленной королевы прошествовала мимо Жарка. Тот стоял с багровым лицом, беззвучно открывая и закрывая рот.

Ирлан сел, дернул плечами, стряхивая песок.

— Вы! — выпучил глаза слуга, словно никогда голых мужиков не видел.

Ирлан потянулся за штанами, надел, накинул сверху рубашку и босяком, с ботинками в руках зашагал вниз с бархана. На полдороге обернулся, посмотрел внимательно на Жарка и проговорил:

— Не придумывай лишнего. А если станешь много болтать, оставлю тебя в первом же оазисе. Пески кормить.

Жарк разом сдулся и пробубнил с видом оскорбленной невинности, поджимая губы:

— Не мое это, конечно, дело, но ведь змея обманом влезла к вам в постель. Вы о матушке своей подумали?

— Жарклан, — протянул с угрозой Ирлан, и слуга обиделся окончательно.

— Господин, касательно аргосца, за которым вы просили присматривать, — секретарь с почтением склонил голову.

Военачальник Хайды генерал Лихс ист Дартэ Лар оторвался от бумаг, посмотрел недовольно, ожидая неприятных новостей. Аргосцы были для него давней занозой. Гордые, наглые, прямолинейные, а главное — богатые. Приезжали в Хайду, швыряли деньги направо и налево, вынюхивали… У самих проклятый на троне. Давно бы уже прирезали или траванули, да новую династию поставили, нет, упрямо пытались найти способ снять проклятие. Как будто оно существовало. Если бы так было, бальярцы давно бы изничтожили песчаных ведьм как заразу без помощи иноземцев.

Целуй ту руку, которую не можешь отрубить, — гласила народная мудрость. Аргосцы же по тупости продолжали свой бесполезный поиск, чем здорово осложняли жизнь генералу. А ну как окажется, что вовсе не проклятием интересуются, а новыми оборонительными сооружениями на границе? Или крупной поставкой оружия, которую они ждали на днях? А потому за каждым новым лицом из Аргоса ненавязчиво присматривали — вдруг шпион?

Сей же молодец, появившийся пару месяцев назад, еще и вел себя крайне подозрительно. Поселился не в облюбованном иностранцами районе, в посольстве не отрекомендовался, в канцелярии регистрироваться не стал, да еще и был обладателем трех дерхов, живя при этом скромно — с одним лишь слугой и выдавая себя за простого ученого.

Общаться со своими соотечественниками аргосец не пожелал, в увеселительных заведениях замечен не был, а занялся любимым делом всех «исследователей» из Аргоса — поиском выживших ведьм или оставшихся от них знаний. Не верили аргосцы в то, что ведьмы передавали свои знания исключительно из уст в уста. Большинство старух и вовсе безграмотны были. Единственные оставшиеся письменные свидетельства — это жалобы проклятых салтасу, да слухи от местных, которые собирали путешественники.

Согласно распоряжению властей, перед тем как покинуть страну, все путешественники обязаны были сдать копии своих записей в архив Хайды. Решение было более чем верно, ибо деньги из казны салтас тратить на глупые исследования не желал, но и оставлять Бальяру дикой и непросвещенной страной гордость не позволяла. Иное дело — налоговые отчисления или учет населения. Там должно быть все четко.

Вот за этими записями аргосцы и охотились, надеясь обнаружить следы ведьм или записи об их проклятиях. Кое-что в архиве действительно было…

Проклятийщики народ замкнутый, в искусство коллег обычно не лезут, но заманчивая самобытность ведьм даже их заставила нарушить собственные принципы и отправиться в пустыню.

О почесывающихся, с крупными проплешинами на голове, с алыми волдырями на коже проклятийщиках из Чорсоха генералу рассказал отец. По приказу салгаса ему довелось лично сопровождать их до границы, дабы проклятые маги не распространяли лишнюю заразу. Но копии записей до сих пор хранились в архиве, как свидетельство первой и единственной магической дуэли проклятийщиков и ведьм.

— Что там с аргосцем? — спросил генерал, нашаривая в ящике стола мидуах[4]. Привычку курить он приобрел, когда познакомился ближе с кочевыми племенами на границе.

— Покинул Хайду вместе с дерхами и слугами.

— Да? — проявил обеспокоенность генерал, затягиваясь.

— Мы проверили ближайшие сараи, но они нигде не останавливались. Как сквозь землю провалились. Соседи утверждали, что аргосец собирался через неделю выйти в пустыню на пару дней и никаких разговоров о возвращении домой. Вот список того, что он приобрел.

Генерал поморщился. Началось… Теоретически, провалиться в пустыне было много где, но для того, чтобы отклониться от нахоженных путей надо было обладать смелостью, иметь проводника из местных и запас воды.

— Опросили стражу у ворот?

— Да. Из подозрительных — купец из Чорсоха, но они всегда подозрительные, и больной агир, едущий на излечение. Солдат у ворот клялся, что больной выглядел натурально больным

— Сам, наверное, и нос побоялся в повозку сунуть, — хмыкнул генерал, выпуская кольцо дыма.

— Да, господин генерал, — подобострастно кивнул секретарь, — поэтому мы проверили монастырь, и только что оттуда прислали извещение, что вчера и сегодня утром к ним никто не поступал.

Больше всего в жизни генерал не любил таких вот притворщиков. Как знал, что аргосец принесет неприятности. Надо было не мелочиться, а прижать чужака. И не ограничиваться слежкой. А сейчас, где его искать?

— Отправьте портрет и описание слуги, дерхов, кто там у него еще?

— Рабыня-троглодка и охранник.

— Описание всех четверых на заставы и в города с пометкой — задержать, как появятся.

Если уехал скрытно из Хайды, значит, было что скрывать, — подумал генерал, посасывая край трубки, — а раз было, что скрывать, значит, этим обязательно надо поделиться с властью. Иначе непорядок. Туманными тропами аргосец не сможет воспользоваться, те лишь до крупных городов проложены, а кому интересны несколько оазисов в пустыне, кроме кочевых племен? Можно было предположить, что аргосец вернулся домой, но зачем ему на севере верблюды и мулы?

— Доложишь, как будут сведения, — отбросил в сторону список покупок аргосца. Из понятных вещей выбивался лишь рулон алого шелка. Совершенно бесполезная вещь в пустыне. Генерал задумался над тем, зачем она чужаку, потом махнул рукой — когда поймают, тогда и спросит.

Бессонная ночь — из-за переживаний о хозяине он так и не смог сомкнуть глаз — давала о себе знать, и Жарклана постоянно одолевала дремота. Вдобавок внутри ворочалось негодование, вызывая острый приступ желчи. Руки чесались ухватить поганку за хвост и отшлепать, дабы не лезла к честным и порядочным мужчинам в постель. Его хозяин не для таких. Он женится на благородной, у которой белоснежная, а не красная кожа, шелковистые волосы без бритых висков и затылка, взгляд — нежный, а не убивающий. Про речь, манеры Жарк даже думать не хотел, дабы не расстраиваться. Хватит с него переживаний. Еще и хозяин… словно слепец не видит, кто перед ним. Использовала лечение как предлог, чтобы соблазнить… Гадюка. Самая натуральная песчаная гадюка.

Жарк ехал под шатром, покачиваясь на каждый плавный шаг верблюда. В глаза точно песка насыпали. А стоило их прикрыть буквально на секундочку, как он начинал заваливаться вперед и больно стукался грудью о поручень седла. Не путешествие, а мучение. И все она виновата… троглодка.

Жарк выглянул из-за шторы, болезненно поморщился слепящему солнцу, с завистью покосился на «статую», едущую впереди. Втайне признал, что осанка у девушки самая благородная, зато поведение… а уж внешний вид — чистая дикарка.

На обед останавливаться не стали. Наемник сказал, что до оазиса рукой подать и лучше будет отдохнуть в прохладе, чем жариться на солнце. На короткой остановке Жарк раздал всем сушеного мяса, фруктов и воды. Вот и весь перекус.

Троглодка поблагодарила коротким кивком за еду, затем раскидала половину вокруг на песок, брызнула чуть водой и вернулась на верблюда. Жарк лишь рот открыл от возмущения, а вот слов и сил возмущаться не осталась. Обреченно махнул рукой.

— Чуется мне, девчонка уверена, что кто-то из нас неугоден пустыне, вот и задабривает, — проговорил наемник так, чтоб его услышал только Жарк. Взгляд Орикса был столь красноречив, что слуга сразу понял, кто из них «неугоден». Схватился за сердце.

— Это не я, — хотел было сказать, но не стал.

— У вашей пустыни дурной вкус, — проворчал, забираясь под шатер. Положил в рот кусок сушеного мяса, поморщился — гадость. С тоской принялся жевать — какое-никакое, а все же занятие.

Оазис был крошечным и просматривался насквозь. Зато над головой, прикрывая от палящих лучей солнца, стояли пальмы. От небольшого пруда, куда стекал бивший из камней источник, тянуло прохладой.

Дерхи первыми почуяли воду и обогнали прибавивших шаг верблюдов. Анди успела заметить, как ее подопечные, поднимая брызги, влетели в воду. Улыбнулась — словно дети. Большие такие, пушистые, четырехлапые дети. Жаль будет с ними расставаться. Впрочем, она сейчас точно сухая трава, которую гоняет по пескам ветер. Ее выдрали из племени. Лишили родных корней. Так стоит ли за них держаться? И поездка на север с Ирланом не казалась больше безумной… Чем она лучше идеи отправиться в дальний оазис, где она никому не нужна? На севере она, по крайней мере, будет нужна дерхам.

Анди потому и уцепилась за возможность вернуться в пустыню. Пусть на короткий срок и вместе с чужаком, но снова побыть среди песков. Ощутить себя прежней. Попрощаться. И избавить северянина от проклятия в благодарность за спасение собственной жизни.

Потому и делилась едой с песками. Задабривала Мать, чтобы в решающий момент та открыла им путь к источнику.

Глядя на резвящихся в воде дерхов, на припавших к воде верблюдов, нервно косящихся на резвящихся в воде зверей, Анди размышляла — не открыть ли Ирлану всю правду? Не рассказать ли, что в пути им будет противостоять не только безводная местность?

И в голове зазвучал распевный голос нудук:

— Три дэва охраняют подступы к источнику, у каждого есть полчища верных слуг. Их столько, что они заслоняют небо и покрывают собой землю. И победить эту тьму ни одну смертному не под силу. В самом источнике живет Великий змей. Он живет там с рождения мира и держит хвост в пасти, помогая душам возродиться. Когда душа не может подняться на небо, у нее два пути: попасть в плен к темным духам или вернуться в новое тело. Потому мы надеваем умершим особый браслет, чтобы змей узнал о душе и помог ей переродиться. Лишь особым душам змей позволит набрать воды в источнике. Недостойных он изничтожит.

Анди представила темное от крыльев небо, землю, покрытую тварями, ощутила, как холод проникает внутрь, замораживая, содрогнулась и… промолчала.

Ирлана все равно убивает проклятие, а если им удастся добраться до источника, погибель от Великого змея… Самая достойная смерть, какая может существовать в песках. И пролитой крови у источника хватит, чтобы избавить род Ирлана от проклятия. По крайней мере, Анди надеялась на это.

Но задабривать Мать она будет весь путь. Ночью выкрадет еды у толстяка, а еще напоит пески кровью. Пока своей, а там… Она оценивающе посмотрела на слугу, тот поймал ее взгляд, побледнел и нырнул, прячась за верблюда.

Анди усмехнулась. Наивный…

— Господин! — истошный вопль поднял лагерь на рассвете. Ирлан застонал, уже начиная жалеть о том, что взял Жарклана с собой.

— Воры! Убийцы! — неслось над оазисом, взметая с верхушек пальм птиц. Рычали разбуженные дерхи. Им вторили испуганные верблюды, но все перекрыл истошный вопль мула, которого придавили в поднявшейся суматохе верблюды.

И вместо того, чтобы искать воров и убийц, злой Ирлан и не менее злой Орикс успокаивали верблюдов, ловили оборвавшего веревку мула, зажигали потухший за ночь костер.

Дерхи успокоились по одному лишь жесту рабыни, и вся четверка под завистливые взгляды остальных улеглась досматривать сны.

— Что там у тебя? — раздраженно поинтересовался Ирлан, когда спокойствие в лагере было восстановлено. Уже было ясно, что никакого нападения не ожидается, и оттого злость душила с особенной силой.

Если воры и навещали их, то убрались давно, впрочем, Орикс заверял, что здесь безопасно. А вот ближе к Нурсовым вратам бывало и пошаливали. Потому этой ночью они даже охрану не выставили. Да и дерхи никого чужого до лагеря не допустили бы….

— Там, — выглядевший серо-бледным в предрассветных сумерках Жарк трясущейся рукой ткнул в сторону границы оазиса.

Орикс запалил факел, и они втроем двинулись проверять.

— Я по нужде встал, отошел в сторонку, факел с собой взял — мало ли что, — заикаясь, рассказывал Жарк, — глядь — а там на песке свежая кровь. Много так, словно человека зарезали. Я сразу обратно в лагерь, смотрю — все на месте. К вещам — а там мешок взрезан.

Мужчины переглянулись. Вышли за стволы пальм. Ирлан поежился — утро в пустыне было не просто холодным, а пробирающим до костей. И в окружающей серости горящий за деревьями костер казался особенно привлекательным. А уж про сон теперь можно было лишь мечтать…

— Где? — спросил.

Орикс поднял повыше факел, и ало-розовое пятно расползлось по серому песку. Ни единого темного пятнышка… Пара колючих кустов, да юркнула, спасаясь от света, какая-то живность.

— Вот тут и было, — потерянно проговорил Жарк, рухнул на колени, принявшись шарить по песку, приговаривая: — Честью клянусь, господин, тут и было́.

Ирлан с жалостью поморщился, а ведь троглодка намекала, что вынести переход по пустыне не каждому под силу. И надо принимать непростое решение отправить из Нурсовых врат слугу обратно с подходящим караваном. Но ведь не согласится упрямец.

Орикс мотнул головой, подзывая. Ирлан шагнул к нему, и взгляд тут же запнулся за брошенным факел. Что же… по крайней мере эта часть рассказа правдива. Орикс ткнул пальцем себе под ноги, пошебуршил сапогом песок, откапывая кусок лепешки, и тут же зарывая его обратно. Мужчины обменились понимающими взглядами.

— Все, хватит, — тронул за плечо Жарка Ирлан, ощущая чувство вины, но лучше так, чем раздувать войну между этими двумя.

— Пески любят обманывать. Тебе просто показалось, — подтвердил Орикс.

Жарк замер, стоя на четвереньках, сел, посмотрел на них жалобно и спросил:

— Она же не прокляла меня? Я не схожу с ума?

— Троглоды издавна враждовали с песчаными ведьмами, — проговорил успокаивающе Ирлан, вспоминая то немногое, что было в бумагах по этому делу, — единственный раз, когда они пошли на сотрудничество с властями, была помощь в вылавливание отродий тьмы. Благодаря им нам удалось так быстро поймать ведьм.

Жарк недоверчиво фыркнул. Орикс удивленно вскинул брови, бросил уважительный взгляд в сторону костра и подвел итог:

— Так что ведьмой она быть никак не может. Успокойся, — и добавил: — Зато пустыня, слышал, не дает в обиду своих детей.

Жарк издал горестный вопль.

После случившейся суматохи заснуть смогли лишь дерхи с рабыней. Мужчины мрачно сидели у костра, потягивая свежезаваренный чай.

— Но еда-то куда пропала? — сетовал Жарк, рассматривая прореху в мешке.

Ирлан лениво размышлял оставить ли девчонке нож или отобрать. Потом плюнул — пусть будет. Отбирать бесполезно — новый позаимствует.

— Может, песчаные крысы пошалили, — предположил Орикс. Жарк замер, затаил дыхание, ожидая продолжения.

— Говорят, зубы у них — во, — и наемник изобразил на пальцах внушительную длину, — не хуже ножа ткань режут, — он бросил выразительный взгляд в сторону Анди, которая почесывала недавно проснувшихся дерхов, — хорошо еще, что человеческое мясо не употребляют, — пауза и снова взгляд в ту сторону, а потом полный ехидства вопрос: — Я не ошибся, троглодка?

Ирлан подумал, что не одного его мучает припрятанный под одеждой нож у девчонки. А еще не давали покоя жертвоприношения в пустыне. Сначала еда, потом кровь — интересно чья, а затем и до людей дойдет? Или на верблюдах остановится? Впрочем, нет. Верблюды в пустыне считаются священным животным. Скорее тогда уж на мулов позарится.

Троглодка хмыкнула, отвернулась. Стальной характер, — восхитился Ирлан. Ей бы в шпионки...

— Руку покажи, — попросил, когда Жарк отвлекся на сворачивание лагеря, — ту, которую порезала.

Девчонка поджала губы, черные глаза опасно сузились, но руку протянула. Ирлан лишь головой покачал при виде грязной повязки. Дикари. Еще бы песком присыпала…

Размотал ткань. Не песком, конечно, но какой-то травой жеваной заложила.

— Это линика, — проговорила, не глядя на него, девушка, — останавливает кровь.

Ладно, поверим, — решил Ирлан. Достал чистую ткань, пропитанную специальным раствором, наложил повязку.

— И следующий раз, когда тебе понадобится еда, просто попроси — воровать не обязательно.

Ответом ему стал недоверчивый взгляд.

Нурсовые врата были последним оплотом цивилизации на пути из Хайды и первым крупным городом на дороге детей песков. Многие искренне считали его сердцем пустыни. Именно здесь встречались два мира: тех, кто предпочитал жить на берегу залива и искренне недоумевал, как кому-то может нравиться раскаленная печь песков и тех, кто почитал пустыню за Мать, не переносил тесноты городов и не променял бы целого озера на песчаную сушь.

Белые стены показались, когда на пустыню рухнула темнота.

— Живее, — подгонял их Орикс, — лучше ночевать за стенами, чем под ними.

Ранняя побудка, тяжелая дорога, легкий перекус вместо обеда, теплая вода во флягах и отсутствие ужина не добавляли настроение никому, разве что троглодка делала вид, что ничуть не устала. Дерхи и те, умаявшись, дремали в повозках. Им быстро надоело однообразие песков, отсутствие живности, за которой можно погоняться, да и жара давила, несмотря на наложенное заклинание.

— Ни с кем не разговаривать, не пялиться, особенно на женщин, а то народ здесь суровый, намеков не понимают, мигом отрежут что-нибудь лишнее.

Взгляд Орикса в этот момент был направлен исключительно на Жарка.

— Почему сразу я? — оскорбленно взвился слуга, спешиваясь перед городскими вратами. — Это они, варвары, не понимают цивилизации.

— Вот именно поэтому, — припечатал Орикс.

Врата встретили их дымом костров — мясо жарили прямо на улицах, резким ароматом специй, вонью верблюдов, дешевой выпивки, нечистот и немытых тел. Жарк морщился, тяжело вздыхал, но молчал. Дерхи принюхивались, рычали, и Анди пришлось пересесть в повозку, чтобы их успокоить.

На улицах наступило то самое время суток, когда приличные граждане уже укладывались спать, а под свет луны выползали не самые законопослушные личности. Впрочем, открытых конфликтов здесь не устраивали — за драку вышвыривали из города без вещей и воды, а если и случалась потасовка, ее быстро пресекали сами жители до прихода стражи. Ну а жертв поножовщины тихо закапывали в ближайшем бархане на рассвете.

— Уверен, что твой человек надежен? — тихо поинтересовался Ирлан у наемника, ведя своего верблюда на поводу по улицам. От скользнувшего по нему взгляду из подворотни рука сама потянулась за оружием.

— Не переживай, у него кровный долг. В его доме нам ничего не грозит, а вот гулять я бы тут не стал.

Орикс оглянулся. Поймал тень у стены. Нахмурился и ускорил шаг.

Внезапно с криком:

— Проклятый! — огромная черная птица кинулась под ноги Ирлану. Тот едва на нее не наступил. Навис, удерживая себя за повод верблюда. Отшатнулся.

— Проклятый, — повторил дребезжащий женский голос, — семя Ашира, — и разразился диким, выворачивающим душу, смехом. Ирлан застыл, проклятие ожило, заворочалось внутри, потянулось наружу, прорастая иголочками боли.

Тонкая фигурка скользнула между ним и старухой — Ирлан успел разглядеть под рваной накидкой серые колтуны волос, поймать блеск глаз и понять, что ошибся — перед ним был человек, а не птица.

Анди скороговоркой проговорила что-то на троглодском, и старуха заткнулась. Не встала — выросла, поднявшись с земли одним движением. Выставила вперед руку со скрюченным грязным пальцем.

— Ты! — выдавила из себя ошарашенно, но сказать ничего не успела. Сильная рука ухватила ее за шиворот, и Орикс убрал старуху с дороги. Демонстративно отряхнул ладони. Проворчал:

— Слушать этих, себя не уважать.

Потом скомандовал:

— Что застыли? Хотите полгорода здесь собрать? И лишиться в лучшем случае кошельков?

Ирлан отмер. Проклятие нехотя убралось обратно. И окружающий мир ожил, ворвавшись сотнями звуков.

Он потряс головой, приходя в себя. Оглянулся в поисках старухи, но та словно растворилась в темноте, а за ним уже нетерпеливо перетаптывался караван — надо идти.

— Спасибо, — сказал стоящей перед ним девичей спине. Анди не ответила. Молча прошла мимо, вернувшись в повозку, а в голове Ирлана в который раз мелькнуло соблазнительное видение: одетое в алый шелк женское тело.