Глава 36

Я протерла сухие, обметанные лихорадкой губы смоченной водой тканью. Несколько капель выжала в рот. Кабир не пошевелился. Он горел.

Сгорал от жестокого жара, который не сбивали лекарства уже третий день. Меня саму еще пошатывало от слабости, но я не доверяла сиделкам и оставалась с ним сама. Не знала почему, не понимала зачем. Я могла уйти в любую минуту, в конце концов, сама еще оставалась слабой и беспомощной, а во дворце обо мне заботились как о царевне. Стоило попросить о чем-то, и слуги кидались исполнять. Лишь доктор качал головой и говорил, что я должна вернуться в постель, что мне самой надо лежать, чтобы выздороветь. Вот только я не могла его бросить, моего мучителя, моего похитителя.

Попросила принести для меня кушетку и ночью спала рядом, прислушиваясь к его дыханию и боясь, что оно может остановиться в любой момент. Это стало своеобразным ритуалом, просыпаться возле него и несколько минут просто лежать в тишине и слушать.

Когда мы пришли в город, татуировка на моей руке произвела эффект волшебной палочки. Нас немедленно доставили во дворец Кабира. Интересно, есть ли хоть один город в Аскалане, где у него нет дворца? Он был меньше и не так богато разукрашен, как в Сетифе, но все равно поражал роскошью интерьеров и штатом готовых во всем помочь слуг.

Я проспала сутки и никак не могла напиться, первые два раза меня вырвало водой, но потом немного пришла в себя, и первый мой вопрос был:

– Как господин?

Слово, которого так старательно избегала, слетело с губ легко и казалось правильным.

Я желала ему смерти, а теперь молила Бога о его спасении, надеясь, что он не посмотрит на то, что мы разной веры. Не понимала почему, просто это стало вдруг ужасно важным.

Просто хотела, чтобы Кабир открыл свои красивые темные глаза, посмотрел на меня и сказал: «Дина, мой ангел. Моя ахсана».

Не знаю, что ждет нас дальше, но сейчас только это имело значение. Жизнь Кабира.

Я сидела с ним, говорила, читала вслух книги. Во дворце нашлась прекрасная библиотека, в ней были издания на разных языках, арабском, английском, русском, французском, свитки на наречии Сетифа. Я гладила широкую иссушенную пустыней руку Кабира и просила его вернуться ко мне.

Но Кабир не слышал. Он горел.

И я горела вместе с ним. Слабая, ничтожная девушка в чужой стране, городе и доме, оторванная от всего, что мне было близко и дорого, стремившаяся уберечь от смерти мужчину, который меня всего лишил.

Сумасшедшая, глупая, наивная девчонка.

Понимала, что стоит ему очнуться, как мой мир снова превратится в ад, и все же не могла позволить ему умереть, почему-то думала, что тогда мне будет еще хуже.

Мне будет хуже без него.

– Очнись, господин, – звала тихо и промокала горячий лоб влажной тканью.

Но Кабир не слышал, в бреду, в беспамятстве он звал сыновей и Зару, первую жену.

И почему-то от этого тоже было больно. Не я нужна ему, чужая девчонка, которую он сразу назвал шармута, а любимая первая жена, мать его мальчиков.

Я не могла раньше представить, насколько сильна его любовь к ней, к ним, как сильно он к ним привязан. Но теперь понимала, слушала, как Кабир шепчет сухими губами:

– Архам, Ариф… – А спустя несколько минут. – Прости меня, любимая. Прости меня…

Дотрагивалась до шрама на груди, оставленного его пулей, и начинала проникаться той невозможной болью, которая терзала его. Той невыносимой горечью утраты, которая обрушилась на него в ночь смерти сыновей.

Вспоминала его дикие шальные глаза, когда он стрелял в меня, и начинала понимать всю глубину его горя и отчаяния в ту ночь.

Нет, я не могла простить ему убийство отца, но начинала понимать его, проникаться сочувствием к его горю.

Да простит меня отец, но я понимала, почему Кабир поставил мне ужасное условие: родить ему детей взамен убитых. Почему он так злился на меня той ночью, когда я приняла афродизиак. Не принимала, не могла смириться, но понимала. И это осознание пробуждало во мне сочувствие, заставляло заботиться о нем.

– Дина…

Тихий голос нарушил мой хрупкий сон. Сначала я подумала, что Кабир очнулся, что ему стало лучше. Включила ночник у изголовья его кровати, но глаза владыки Сетифа были закрыты, грудь едва поднималась от тяжелого дыхания.

– Дина…

Очень тихо, так что приходилось прислушиваться.

– Я здесь, господин, – ответила и погладила его руку.

– Дина, моя ахсана… ты прекрасна, как ангел… живи… мой ангел…

На глазах выступили слезы, не в первый раз за минувшие дни. Но впервые, потому что Кабир звал меня.

– …мой маленький, любимый ангел… улетай… ты свободна… любимая…