Глава 43

Меня отвезли не в нашу квартирку, где мы ютились с мамой после убийства отца, а в особняк, где жили раньше. Едва «Роллс-ройс» подъехал к крыльцу, как из дома выбежала мама, заплаканная, постаревшая, но такая родная, до боли любимая.

Я кинулась к ней на шею, заливаясь слезами:

– Мамочка, прости меня. Прости, пожалуйста. Мамочка, любимая. – Мы рыдали обе, обнимались, целовали друга в щеки, размазывали по лицам слезы и снова плакали, и обнимались. – Мамочка, как же я по тебе соскучилась, прости, что не послушалась. Прости, что бросила.

– Дина, доченька! Господи, как же я переживала за тебя, ночами не спала, с сердцем плохо совсем стало. Маленькая моя, как же ты без меня. Живая, живая… я уже и в посольство ходила, думала, как тебя вызволить, как узнать хоть что-нибудь. А они мне: пишите заявление, что, где, куда, когда… а я и не знаю ничего, ты же мне ничегошеньки не рассказывала. – Мама отстранилась, взяла мое лицо в ладони и долго рассматривала, словно желая убедиться, что это и правда я, что меня не подменили и не украли. – Маленькая моя, я боялась, что тебя не стало… так боялась за тебя, Дина. Отец каждую ночь снился. Молчит и только смотрит так печально… я так за тебя боялась, так боялась.

– Все хорошо, мамочка, я дома, дома. – Снова обняла ее, и все равно, что слезы на морозе замерзать начали, что тело дрожь от непривычного холода сотрясает. Я была дома, наконец-то. Разве не об этом я мечтала, пока была в Сетифе? Обнять маму, убедиться, что с ней все хорошо.

– Идем в дом, что же мы на улице. – Мама засуетилась. – Я ведь, когда мне Паша сказал, что ты домой сегодня вернешься, и поверить боялась, расспрашивала его, а он молчит. Ну, ты его и сама знаешь, из него и отец слова лишнего вытянуть не мог. Скажет, что нужно по делу, и молчит. Ой, дочка, да ты же не знаешь ничего. Нам все вернули, помнишь, друг отца, ну, тот, который его с этим монстром свел. Он ко мне как-то приезжает, бумажки сует, а я в них не понимаю же ничего. У нас папа всеми делами занимался. Так вот. Тот араб все вернул, похоже, совесть его загрызла, хоть и нехристь.

– Мама, не говори так. Кабир… в общем, все изменилось. Он узнал, что папа не виноват в том, в чем он его обвинял.

Мы поднялись на крыльцо, воспоминания яркими вспышками загорались в голове. Я не просто вернулась домой. Я вернулась ДОМОЙ, в особняк, где росла, где папа катал меня вместо лошадки, где пахло мамиными духами и пирогами с яблоками.

Зашла внутрь и слезы, едва высохшие, снова побежали по щекам. В особняке все осталось как было, Кабир ничего не тронул, разумеется, тогда он хотел наказать семью убийцы. Сам особняк ему не был нужен.

Вспомнила его, и сердце затрепетало в груди. Он исполнил мое заветное желание, вернул домой, но первая радость от встречи с мамой и возвращения сменялась тоской, пока робкой, пока едва заглянувшей в мою душу, но я чувствовала, что скоро она станет сильнее и меня начнет тянуть уже не в Москву, а обратно в Сетиф, потому что там остался он, мой первый мужчина, моя первая любовь.

– Идем, я блинчиков напекла, картошки с грибами пожарила, сама. Хотя к нам вернулся весь персонал, но я помню, как тебе нравилась моя картошка с грибами. – Мама хлопотала вокруг меня, как наседка, помогла снять шубу, покачала головой. – Диночка, ты такая худая. Что же с тобой произошло, моя маленькая.

Мама опустила взгляд и заметила татуировку.

– А это что такое? – Она взяла мою руку к глазам и потерла пальцем.

– Татуировка, она не сотрется, – ответила печально, вспомнив, как хотела от нее избавиться, как думала, что вернусь домой и обязательно сведу. Но теперь понимала: ни за что. Это напоминание о Кабире. Он отметил меня собой, назвал своей ахсаной, пусть в России это ничего не значит, но это значит все для меня. Я его ахсана, и неважно, что нас разделяют поля, моря, горы и пустыня. Я его.

Я принадлежу ему и душой, и телом.

– Диночка, но это же так варварски. – Мама рассматривала переплетение букв так, словно могла их прочитать, ее лицо менялось, пока она рассматривала мою руку. – Дина, это не просто татуировка.

Мама растерянно посмотрела на меня, провела пальцем по арабской вязи.

– Доченька, что он с тобой сделал? Ты у него была? У того монстра, который отца убил?

От удивления я приоткрыла рот.

– Мама, ты знаешь наречие Сетифа?

Мама нахмурилась, взяла меня за руку и повела на кухню, уютно пахнувшею жареной картошкой и ванилью. Зимний свет лился через зарешеченные окна, освещая сверкавшую чистотой мебель.

Мы устроились за маленьким круглым столом для персонала, не пошли в столовую, там было бы холодно и пусто без папы.

– Мама, ты прочитала то, что написано у меня на руке?

– Прочитала, – ответила она, поставив передо мной тарелку. – Умойся и вымой руки, доченька. Нам предстоит долгий разговор, но сначала ты поешь.

Я не хотела есть, я хотела наконец-то узнать всю правду о том, что значит быть ахсаной.

– Мама, пожалуйста, я не выдержу, ты не представляешь, через что я прошла, чего мне стоила эта татуировка.

– Ошибаешься, Дина, теперь представляю, – сказала она с такой болью в голосе, что у меня заныло сердце.

– Пожалуйста… – повторила тише.

Мама тяжело вздохнула, взяла меня за руку, провела пальцами по вязи, словно вспоминала значение слов, вживленных в мою кожу, вписанных в мою душу.

Сначала она прочитала то, что я и так знала, про положение ахсаны, про то, что я принадлежу Кабиру, закончила, сильнее сжав мою руку:

– Если же ахсана покинет пределы Аскалана, то кара падет на поручившегося за нее перед Всевышним и султаном… – Мама замолчала, внимательно посмотрела на меня опухшими от слез глазами.

– Какая кара? – спросила я дрожащим голосом.

– Смерть, Дина, здесь сказано, что Кабира ждет смерть, если ты покинешь Аскалан.