Глава 46

На кладбище к отцу поехала без мамы, я бы и без Павла отлично справилась, но он ходил за мной, как цербер. Говорил, что это приказ Кабира – защищать меня и не давать совершать глупости.

Одну я совершила, когда сбежала из дома и пыталась арендовать частный самолет, чтобы вернуться в Аскалан. Это было на следующий день после моего возвращения домой. С тех пор Павел не спускал с меня глаз, бродил за мной, как тень, стоило выйти на улицу. Я все хотела пошутить, что, если в торговом центре захочу сходить в туалет, он последует за мной в кабинку.

Но не шутила, когда эмоции улеглись, я поняла, что только помешаю Кабиру своим присутствием. Он будет заботиться о моей безопасности и не думать о себе. Своим возвращением я лишь поставлю его под угрозу. Так я решила. Так начался мой персональный ад. Дни и ночи без любимого.

Целыми днями я могла не вставать с дивана в гостиной, смотря новости и жадно листая ленту в новом телефоне. Мне нужна была информация о моем Черном соколе, так его прозвали повстанцы, прозвище подхватили СМИ. Я жадно всматривалась в фото, сделанные во время сражений. Вслушивалась в его речи, где он призывал противника сложить оружие, а народу обещал лучшее будущее.

Люди шли за ним, за моим Черным соколом, а я хотела лишь одного, чтобы он прилетел ко мне. Понимала, что это невозможно, но ждала каждый день звонка или сообщения. Не понимала, почему он не может мне хотя бы позвонить. Я так соскучилась по его голосу, по тому, как он называл меня своей ахсаной.

Но шли дни, недели, месяцы, а от него не было вестей, только те, что удавалась узнать из выпусков новостей. Постепенно тема утрачивала остроту, ее вытесняли свежие конфликты. Гражданская война в Аскалане стала рутиной, к которой все привыкли. И я погрузилась в нее, как в болото, игнорируя мамины слова о том, что мне надо выйти на улицу, подышать свежим воздухом.

Для меня не было свежего воздуха без него, для меня везде был вакуум без него. Я задыхалась от боли в груди, от пустоты внутри без него.

Ненависть переносить было легче, чем такую выматывающую, вытягивающую все соки любовь.

Я умирала без него. И умерла бы, если бы не пластиковая полоска с крошечным синим плюсом.

Тест купила в тайне от мамы, не хотела ее волновать, она и так не понимала моего увлечения Кабиром, не принимала и отторгала его. Но хотя бы перестала день за днем напоминать, что он убил папу. Видела, что стоит ей заговорить об этом, как я ухожу в себя. Маме ничего не сказала, но начала выходить гулять, есть нормально и больше спать. Попросила Павла отвезти меня в клинику. Сдала анализы. Беременность подтвердили.

Скоро скрывать станет невозможно, но, прежде чем рассказать маме и уговорить Павла позволить мне связаться с Кабиром, я хотела навестить отца. Чувство вины не отпускало, я носила ребенка его убийцы.

Наступила весна, но деревья еще не спешили одеться листвой. Солнце согревало жухлую прошлогоднюю траву, птицы пели радостно, призывая приближавшееся лето. На кладбище никого не было, слишком рано. Павел деликатно держался в стороне, как и охрана. К могиле я подошла одна.

На могиле стоял простой дешевенький черный памятник и скромная оградка. Мама хоронила папу одна, я еще лежала в больнице вся в бинтах и трубках. У нее оставалось совсем немного денег, после того как Кабир отобрал у нас все. Мама заложила драгоценности, которые удалось вынести в спешке, покидая особняк. Денег едва хватило на аренду нищенской квартирки и похороны, такие же бедные. Ее изводила мысль о том, что отца пришлось хоронить в самом дешевом гробу, словно он не заслужил большего.

Дешевые искусственные цветы торчали из обрезанной пластиковой бутылки. Пыльные и грязные васильки, поблекшие после зимы.

Я привезла с собой вазу и живые лилии, папа подарил мне букет из белых лилий на шестнадцатилетие. А теперь я принесла их ему на могилу. Глаза обожгли слезы.

– Прости меня, папочка, прости за то, что полюбила его. Прости за ребенка, которого ношу. Я не смогу без него, папочка.

Погладила памятник, словно он был живой. Посмотрела на фотографию, мама выбирала ту, на которой отца снимали для экономического журнала. Она наверняка не вспомнила о том, что статья была посвящена первому совместному проекту с компанией Кабира.

Как же тяжело сейчас смотреть на него, снова возникло чувство, что я предала его, открыв свое сердце Кабиру.

– Он бы хотел, чтобы ты была счастлива, дочка.

Обернулась резко, мама стояла за моей спиной. Паша равнодушно следил за безопасностью периметра, будто не он рассказал ей о том, куда я направляюсь.

– Мама, я беременна, ношу ребенка Кабира. – Признание вырвалось вместе со слезами, не могла ей больше лгать, не могла скрывать такое. – Я люблю его. Знаю, что не должна, но люблю.

– Знаю, дочка. – Мама подошла ко мне и обняла.

Она тоже плакала, так мы и стояли, обнимаясь и рыдая, на кладбище, окутанном утренней дымкой, замершем в ожидании лета. Горе и печаль растворялись в птичьем крике.

– Папа хотел, чтобы ты была счастлива, Дина, – повторила мама. – И если любовь Кабира сделает тебя счастливой, то не отказывайся от нее. Люби его. Война когда-нибудь закончится, и он заберет тебя. Не знаю, смогу ли я простить его, но не стану мешать твоему счастью… я точно знаю, что отец бы тоже не стал. Он так любил тебя, Дина.

– Спасибо, мамочка.

От ее слов становилось легче, они пробуждали в сердце надежду, которой я боялась довериться. Надежду на счастье с Кабиром.

Мы вместе привели могилу отца в порядок, вымыли памятник и ограду, убрали сор.

К машине возвращались, обнявшись. Слезы высохли, на сердце осталась легкая печаль. Но не успели мы дойти до дороги, как грянули выстрелы. Паша кинулся к нам и закричал:

– На землю!