Глава 40

Твою мать! Держу её на руках, а у самого сердце грохает так, что мне тоже, по ходу, нужна будет реанимация.

Вокруг сразу суета, меня с драгоценной ношей провожают в палату, тут же давление ей измеряют, еще что-то, нашатырь вроде подносят.

Ангел открывает глаза и смотрит на меня с таким отчаянием.

Блядь… да что б тебя… Сахаров не мог язык за зубами придержать! Тоже мне! Отец-герой! Пиздец просто…

Не вдупляет в его состоянии, понятно, что прежде всего он подставил свою дочь! Нет, я соображаю, что этот финт с земелькой, активами и юристом он придумал, не догадываясь о том, что его могут в гроб вогнать.

Скорее всего, он в какой-то момент стал догадываться, что его супруга мутит воду, решил обезопасить себя и родную дочь.

Обезопасил, блядь!

Ведь реально, если бы не я, то малышку могли бы… Нет, пока она еще была бы жива, и может даже здорова. До поры до времени.

А потом… или в борделе бы каком-то оказалась, или еще хуже…

Лютый этот сам, конечно, пустобрех, но родня его, и вся банда, с которой он якшается — отморозки те еще.

Доктор сообщает мне, что с Ангелом, в общем, все в порядке, перенервничала, упало давление. Ей сделали укол. Она уже в норме. Но хорошо бы наблюдать за состоянием. Дома.

Дома — это отлично, это меня устраивает!

Дома уж я за ней понаблюдаю.

— Поехали?

Подхожу, беру за руку. Опять проваливаюсь в бездонные глаза, в которых такая тоска…

— Поехали, маленькая, в ресторан, ты голодная, наверное?

— Не хочу в ресторан.

— Куда хочешь?

— Поедем платье покупать. Свадебное.

Вот это поворот.

— Уверена?

— Да.

Поднимаю ее на руки, тонкие ладошки упираются в грудь.

— Я сама могу.

— Ты уже сама упала в обморок. Давай поедим сначала, потом за платьем. Я сам как волк голодный…

— Хорошо.

Хорошо. Это меня уже начинает пугать.

То, что она соглашается, не ёрничает как раньше, не огрызается.

— Ты любишь вьетнамскую кухню?

— Мне всё равно, я есть не буду.

— Будешь.

— Заставите?

— А если — да?

Смотрит на меня внимательно, потом головой качает.

— Не-а… не будете вы заставлять.

— Это еще почему?

— Потому. — и отворачивается. Нормально?

— Потому — это не ответ, Ангел!

— Потому что не будете и всё. Потому что…

— Потому что, что? Чёрт возьми, Анжелика!

Хмыкает, и молчит! Вот же… похоже мои молитвы были услышаны! Нифига она не соглашается!

— Скажешь?

— А если нет, опять пообещаете выпороть?

— Выпорю!

— Спорим что нет? — бровку выгибает, чертовка.

— На что спорим? — я стараюсь казаться спокойным, но ни хрена я не спокоен!

— На землю!

А вот это удар ниже пояса, девочка!

Опускаю голову.

Блядь… что-то я, сегодня, матерюсь сверх меры. Хоть и про себя. Надо остановиться.

Землю, значит, поставила на кон?

— То есть, если я тебя выпорю, ты отдашь мне всё?

— Всё, что вас интересует! — смотрит, задрав подбородок. Гордая.

— Уверена, что знаешь, что меня интересует?

— Разве не земля?

Все это время мы с ней идем к выходу. Она у меня на руках. Веселая ситуация, более чем.

— То есть, ты согласна, чтобы я дважды получил удовольствие? Сначала по заднице тебе хорошенько настучал, а потом еще и землю отжал?

— Что не сделаешь для хорошего человека!

— Ангел, кончай, а? Опять берегов не видишь.

— Зато вы их прекрасно видите…

Торможу резко, останавливаюсь на дороге к парковке.

— Ангел, остановись, а? Я всё объясню.

— Значит, есть что объяснять, да?

— Хватит. Тебе… тебе нельзя нервничать. Ты только что в обморок грохнулась. Давай… забей, а? Я… я всё расскажу, когда в ресторан приедем.

— Не надо мне уже ничего рассказывать. Какой смысл? Мне уже всё равно. Я стану вашей женой, вы получите землю…

— Да ничего я не получу, пока твой отец жив! — ору, забывая о том, о чем говорил секунду назад. Нельзя ей нервничать, снова может сознание потерять, а это совсем не полезно.

— Что? — сразу вся краска с лица сползает.

— Блядь… прости Ангел… я… погорячился.

Иду скорее в машину, почему-то кажется, что там будет проще.

Усаживаю притихшего Ангела, сам сажусь с ней назад. Говорю водителю куда ехать. Сначала в мой ресторан, в центр, там и салон недалеко есть, в котором можно платье купить.

Снова отгораживаю нас стеклом и шторкой.

— Анжелика…

— Не хочу ни о чём говорить, пожалуйста. Давайте потом.

— Ангел…

Осторожно двигаюсь к ней, притягиваю ближе, обнимаю, забываю к хренам все обещания не трогать. Как тут не трогать? Как? Когда она вот такая… трогательная. Во всех отношениях!

Ох, малышка, если бы ты знала…

Внутренности скручивает, боль такая нудная, ноющая, по всему телу. От сердца расходится.

Хочется просто положить голову на колени этому Ангелочку, устал. Чертовски от всего устал.

Прижимаю губы к её виску. Аромат вдыхаю — им нельзя надышаться. Слышу ее тонкий вздох, грудь поднимается и опадает.

Как во сне кладу на неё руку, просто хочется почувствовать тяжесть этого небольшого, такого манящего полушария.

Малышка только охает, не отстраняется, но начинает дрожать. А я не могу убрать руку! Просто не в состоянии! Если уберу — разорвет меня на части.

Прижимаю сильнее, веду губами ко лбу, потом обратно, и ниже, по скуле, по подбородку, к шейке, к мочке уха.

Её трясет, но я чувствую, что это не от отвращения! Она ведь может меня оттолкнуть! Может! И не отталкивает это…

Не отталкивает…

— Ангел, что же ты со мной делаешь…

Вздрагивает, всхлипывает, чувствую, как вцепляется в меня ладошками.

Поднимаю голову, чтобы глаза в глаза. Но её — закрыты, реснички трепещут.

А губы… губы влажные, пухлые, искусанные ею, а должны быть зацелованные мной.

Прикасаюсь нежно. Осторожно. Просто прижимаю свои губы к её. И ловлю вздох, а потом… потом чувствую, как её ротик всасывает мою нижнюю губу.

Блядь… это просто гребаный рай.

Что же ты творишь, солнышко моё… что же ты творишь…