Глава 7.2

Попасть в красный трактир на портовой улице Ангелике не составило труда. К высокому мужчине сурового вида всего и требований предъявили, что бросить вышибале на входе звонкую монету в знак наличия в его кошеле ее блестящих близняшек.

Обширное помещение, которое раньше явно было складом, освещалось яркими сполохами факелов. Тут и там они были развешаны по стенам и кое-где на центральных колоннах. Каменные своды, каменный же потолок и два выхода-входа. Один - основной, для всех гостей - местных выпивох и охотников до азартных игр, которые вот уже как пару лет были запрещены в Маноре под страхом внушительного штрафа и отправки в тюремные застенки. Другой - за длинной стойкой, у которой с важным видом расхаживал грузный лысый мужчина в засаленном переднике надетом поверх ярко расшитой красной рубахи.

По описанию, данному Кардамон, - то был сам хозяин красного трактира, собственной персоной - Юркай Дурбед. Белокожий до бледности, с лицом изъеденным оспинами, он между тем мало чем был похож на Ишмирца, которым представлялся. А все же его вычурное одеяние, надетое под засаленный фартук, выдавало в нем как минимум небедного человека.

Не теряя времени даром, Ангелика, скрытая под личиной Ангельда, отправилась прямо к нему. Но остановилась, будто налетев на стену, едва из-за ее спины донесся обрывок чьей-то беседы…

— … беднягу Эндорфа!

— Ха-ха-ха! - залился хохотом кто-то, явно оценивший не расслышанную девушкой шутку.

Ангельд спешно опустился за ближайший пустующий столик, заваленный обглоданными куриными костями и взял в руку пустую кружку, от которой нестерпимо пахло кислым пивом. Прислушался, как бы невзначай повернув голову в сторону выпивох, обсуждавших лорда Эндорфа.

— Говорят, с матросами “Красотки” даже разбираться не стали, всех пустили по рею. - Громко и сладко хлебнув пива, сообщил один из сплетников, заставив Ангельда пуще прежнего напрячь слух.

“Красотка” - была тем самым кораблем, на котором Ангелика плавала юнгой, когда сбежала из дома. Много позже красавец-фрегат стал флагманом торговой компании лорда Эндорфа. Ее отец очень любил тот корабль и пусть бы в этом никогда не признался, но во многом из-за того, что на нем плавала его дочь, после чего целой и невредимой вернулась в отчий дом. Вероятнее всего, с тех пор он стал считать “Красотку” счастливой, ведь кто знает… быть может, попади юная и своенравная Ангелика Эндорф на другой корабль, с ней могло случиться все что угодно!

— Да ну… и чем же он оправдался?

— Граф то? Оправдался? - фыркнул осведомленный сплетник, - Ну, разумеется ничем. Ведь все они оказались “Кардарскими шпионами”! - сказал он, нарочно выделив последние слова.

— Ах, ну еще бы! - расхохотался его друг.— Но это еще что! Знаешь, как Дэ Арнэ переименовал Эндорфову “Красотку”? В “Портовую шлюху”!

— А-ха-ха-ха!

Толстобокая глиняная кружка треснула в руках Ангельда, расколовшись на три неравных осколка, и залив его руки остатками скисшего в духоте пива. Мужчина громко выругался, но никто не обратил на него внимания. Во многом потому что в этот самый миг Юркай Дурбед крикнул на всю таверну, притянув к себе все взгляды присутствующих:

— Эй, клыкастая! Давай про орка!

— Да! Про орка и эльфийку давай! - раздалось тут и там вокруг Ангельда, заставив его отвлечься от разговора сплетников и завертеть головой в поисках той самой “клыкастой”.

Ведь клыкастая в этой таверне могла быть лишь одна.

Девушка, неожиданно хрупкая и затравленная, несмотря на ненависть, отраженную в удивительно мягких чертах ее лица и гнев, переполнявший ее напряженное тело, сжалась в страхе на двух деревянных ящиках. Те были составлены один на другой в углу этого закопченого, пропахшего винными парами старого склада.

Светло-оливковая кожа, стройная фигура и иссиня черные волосы, ясно говорили о том, что она принадлежала к племени орков. Над пухлой нижней губой виднелись два маленьких белых клыка. Но было в ней что-то еще… в выражении ее без сомнения красивого лица, в движениях и в пронзительном взгляде ярко-изумрудных глаз… что-то неуловимо другое. Она была похожа на своих соплеменниц, пришедших в дом Розы просить за нее, и все же чем-то сильно от них отличалась.

— Пой, каналья! - Рявкнул на нее хозяин таверны, недовольно вытирая руки об свой и без того засаленный фартук. - Кончай бренчать по-пусту, а то жрать сегодня не получишь! Видишь, публика ждет. Пой, кому сказал!

Прикрикнув на нее, он вдруг склонился к полу, а что-то подняв с него, неожиданно резко и сильно дернул на себя.

Словно повинуясь его движению, девушка тут же охнула и свалилась с ящиков, с грохотом ударившись коленями об заплеванный бревенчатый пол. Лютня, которую та сжимала тонкими пальцами, выпала из ее руки и откатилась в сторону. И Ангельд увидел почему, когда поднялся с места и с высоты собственного роста, посмотрел на распластавшуюся по полу орчиху. Девушка отчаянно цеплялась за ошейник на своей шее, к которому вела длинная толстая цепь, тянувшаяся к руке Юркая Дурбеда.

— Асваэ райо… - донеслось до Ангельда грубое и злое, - ашварам мо эв… эн асме кунраэль менв арвел!

Услышав пару знакомых слов, он не смог сдержать удивления. Ведь орчиха совершенно точно говорила на эльфийском, а вовсе не на своем родном языке.

— Что ты там курлычешь, голуба моя? - усмехнулся лысый хозяин таверны с презрением и вынул из-за пояса хлыст, при этом нарочито медленно потянув на себя цепь, на которую была посажена девушка. Та зарычала, сопротивляясь, но все же не смогла удержаться на ногах, вновь пав перед ним на колени, под одобрительный гогот всех присутствующих. - Что? Голос потеряла? Что ж, если так, придется продать тебя в бордель… говорят, сейчас спрос на зеленых шлюх куда выше, чем на безголосых певиц.

Сверля его свирепым, полным ненависти взглядом, орчиха неглядя потянулась к лютне и, нащупав наконец гриф на грязном полу, подняла инструмент, тихо прорычав что-то себе под нос. В этот раз слов Ангельду расслышать не удалось, потому что все посетители товерны вокруг будто в едином порыве заголосили:

— Пой! Пой! Пой! - снова и снова повторяли они, отбивая такт кружками по загаженным столам.

И среди этого угнетающего ритма, будто барабанами зовущего на бой, вдруг разлилась неторопливая грустная мелодия, словно волнами окутывавшая зал. До тех пор, пока наконец не заставила луженые глотки пропойц заглохнуть и их руки забыть, как отбивать галерный такт по грязным деревянным столам.

А потом девушка запела, заставив что-то всколыхнуться в груди Ангельда и загореться, ласковым пламенем, растапливая холод успевший поселившийся там…

Ты строго не суди,

Судить тебя готовых,

Им не пройти пути,

Которым ты прошел!

Закрой глаза,

Открой им сердце снова

Кто знает, вдруг поймут,

Что ты судьбу нашел.

Дыханье затая, глядишь покорно.

Обезоружен,

Взглядом усмирен.

Зеленоглазой девой с нравом вздорным,

Не зная что теперь,

На веки ей пленен.

Вперед сквозь темнь,

Пройдешь дрожа в метели

Лишь для того,

Чтоб нежный тронуть лик!

Чрез боль и страх,

Что в сердце зачерствели,

Сорвешь оковы,

Мнения других.

Дыханье затая, глядишь покорно.

Обезоружен,

Взглядом усмирен.

Зеленоглазой девой с нравом вздорным,

Не зная что теперь,

На веки ей пленен.

Ответь, скажи

Позволишь ли остаться?

Иль все о нас

Во сне явилось мне?

Благословенье

Ты или проклятье?

Была ль любовь иль

Врали мы себе?

(Орчиха поет песнь Эмендиля Лазурного из книги “Изумрудная песнь”)