12. Грядут перемены

За следующую неделю мы пережили несколько убийств честных жителей, дважды жителям удалось договориться и получить большинство голосов за осуждение разбойника, первого решили повесить, а второго отправили на двадцать лет на каторгу. Этот второй, Тишка, оказался прямо актёром, затребовал себе последнее слово и вещал, что с каторги непременно сбежит, вернётся и всем мало не покажется. Ванька-Мокрый тоже оказался неплохим болтуном и призывал на его голову всякие кары. Ещё почти сразу задумались, что нужен священник, и тем священником стал как раз Тихон — я громко объявила, что предыдущий Тихон был убит при попытке побега с каторги, а это отец Тихон, совершенно другой человек, присланный в губернский город Эн заботиться о душах здешнего населения.

Тишка придумал себе какое-то облачение из простыни и вечерами обращался к населению с проповедью — в какой-нибудь спальне, за закрытыми дверями. Проповеди были калькой с того, что говорил нам батюшка Феофан, только с поправкой на наш виртуальный город. Парень отлично понимал, что если его за таким делом поймают, то высекут, поэтому вёл себя особо тихо и на людях ничего такого себе не позволял.

Преподаватели косились на нас, в первую голову — на меня, но молчали. Не говорили ничего. День, два, неделю. Где-то через десять дней от старта игры Ольга Зиновьевна на обеде велела мне прийти к ней. Что ж, я пришла.

— Что происходит, Апрелкова? Что ты устроила?

— Вы о чём, Ольга Зиновьевна? — спрашиваю осторожно.

— О ваших разбойниках. Какие ещё разбойники? — спросила она брезгливо и устало.

— Мы просто играем.

— Играют они, как же. Во что хорошее бы играли!

— Мы как раз играем в хорошее. Учимся действовать коллективно и поодиночке, учимся придумывать решения для тех задач, которые возникают у нас по ходу игры, учимся общаться, в конце концов. А разбойников мы как раз ловим, задача игры — найти и наказать всех разбойников.

Или разбойники вынесут нам весь город, но об этом я молчу.

— Откуда всё это в твоей голове, Апрелкова? Кто внушил тебе эти мысли?

— Никто не внушал. А игру я от батюшки знаю покойного. Он ведь в Урике тоже занимался образованием местных детей, и играл с ними во всякое, чтобы подружить между собой, чтобы они захотели учиться, чтобы не грызли друг друга и не травили.

Начальница хмурится.

— Батюшка покойный? И кто же у тебя батюшка? Ты же Кирилы Евсеича внучка?

— Именно так, — я даже легко кланяюсь. — Внучка от дочери. А батюшка мой — Платон Петрович Голохвостов.

Она так и впивается в меня глазами.

— Государственный преступник? Политический ссыльный?

— Он всего лишь хотел облегчить положение неимущих слоёв населения.

— Потому и подбиваешь других в разбойников играть, что сама из семейки преступников?

— Из семьи князей Голохвостовых, если уж начистоту, — нечего тут про преступников, вот правда, нечего!

— Нашлась княжна, — пробурчала начальница. — А потом нам скажут, что мы тут крамолу разводим! Никаких больше разбойников, ясно? Прекратить немедленно!

— Разбойники безобидные, Ольга Зиновьевна. А вот когда травят новеньких — это намного хуже. И это говорит нам о том, что начальство может только наказывать, а организовать, привлечь и занять — не может.

— Не тебе судить, что начальство может, а что не может. Ты здесь из милости живёшь, как и все прочие. Где там твои могущественные родственники, отчего они не забрали тебя к себе? Настоящая княжна не может жить в Сибири в приюте, она живёт в столице и получает образование в Смольном институте! Выдумала ты всё! Видимо, мать твоя впрямь спуталась с каким-то преступником, и дочь получилась такая же! А Кирила Евсеич, святой человек, позаботился о твоём образовании и воспитании!

Я на минуточку даже подумала показать этой, гм, особе свою метрику. Но потом подумала дальше — мы здесь с нею вдвоём, никто нас не видит и не слышит, отберёт бумагу — и поминай потом, как звали. Вот если бы свидетели были, тогда другое дело. А так…

— Никто не отвечает за грехи своих родителей. Даже если они не во всём были правы, я-то тут причём?

— Если ты и с соседками по спальне такая же высокомерная, то неудивительно, что девочки недовольны, — сообщает мне начальница. — А про княжну забудь — по документам ты Апрелкова и звать тебя именно так! И если не прекратишь своё самоуправство, распоряжусь высечь и в тёмную запереть, поняла?

Понять-то я поняла, но вот начальница никак не понимала, что я дала своим товарищам по здешней жизни то, чего им не хватало — объединяющее дело. И это дело ещё было ценно тем, что исходило не от учителей-воспитателей, а от товарищей, возникло на том же самом уровне, от человека, равного по статусу.

Я подумала-подумала и тихонько обсудила ситуацию сначала с Тимохой и Тихоном, самыми разумными старшими мальчишками, а потом и с моими призрачными друзьями. Тимоха был только рад нагреть воспитателей, он так и сказал.

— А мы тихонько, орать не будем и запираться не будем, — усмехнулся он. — А Стрекоза пускай утирается.

Стрекозой Ольгу Зиновьевну звали за массивное пенсне, в котором она и впрямь напоминала стрекозу. И воспитанники её не любили — в отличие от той же Эмилии, например, хоть она и сделалась с обитателями нашей спальни холодна, наверное получила от той же Ольги Зиновьевны за непорядок.

Ночная моя команда пригорюнилась, когда я рассказала им о разговоре с начальницей.

— Она будет за тобой следить, — вздохнула Люба. — И ничего не спустит и не даст.

— Она вредная, — вторила Нюта.

— Да ладно, что мы, вредных не видели, что ли? — возражал Стёпка.

Нужно было понять, как проводить голосования, чтобы не попадаться. Конечно же, ставили на стражу городовых, те предупреждали о появлении воспитателей, и мы успевали разбежаться. Но игра замедлилась в формальном смысле, зато пышным цветом расцвели всякие другие игровые события. Мы собирались на светский вечер, а Эмилии сказали, что учим стихи на завтрашний урок, мы провели заседание у губернатора о том, как жить дальше, мы устроили бал, но танцевать никто не умел, поэтому играли во дворе в «третьего лишнего» и в «ручеёк», пока не замёрзли.

Ольга Зиновьевна попыталась пару раз выговорить мне за неподобающее поведение, но все наши стояли за меня горой — не была, не делала, не говорила. Пай-девочка эта ваша Апрелкова.

А ещё дня через три стало понятно, к чему всё это — в приюте ожидалась проверка. Какие-то представители комитета попечителей, от которых зависело, как нас будут дальше финансировать.

К приходу той проверки дом наш поставили на дыбы — мыли, скребли и чистили. Конечно, мыли и скребли мы сами, нас снимали с уроков в хвост и гриву. Никто нам толком не говорил, что за проверка, нам приходилось ловить обрывки разговоров воспитателей, но те, конечно же, замолкали, только лишь увидев, что кто-то из воспитанников прислушался к ним.

На моих глазах соседки — Лиза и Стеша — попытались подлизаться к Эмилии, и расспросить — кто такой к нам едет, но та не сказала ничего, не ваше, мол, дело, и отстаньте, займитесь уже чем полезным. И тогда я додумалась наконец-то отправить в разведку моих невидимых прочим друзей.

Я уже неплохо наловчилась ходить непонятным, но доступным мне способом по помещениям приюта. Правда — только ночью, когда меня не могли увидеть живые и спросить, что это вообще такое. И мы встречались почти каждую ночь, чаще ненадолго, чем до утра, но иногда, бывало, засиживались — обсуждали игру, конечно же.

Они знали, кто что сделал, кто о чем договорился втайне от других, доносили мне всё, о чём сговаривались оставшиеся разбойники, о чём сплетничают старшие девчонки. Они же рассказали, что мои распрекрасные соседушки, Лиза и Стеша, насплетничали Эмилии, будто я встречаюсь с Тимохой и Тишкой исключительно из сердечного интереса, а вовсе не по игре, игра — только маскировка. Меня это взбесило до крайности, потому что для меня как раз главным была игра, а все возникающие на её почве и невозможные в другом случае ситуации — побочным продуктом. Но в приюте должны быть здоровые отношения между воспитанниками, а не то, что было до игры, теперь-то даже те прежние задиры, кто в игре не участвовал, бить и задирать других остерегались. Потому что мальчишки пару раз получили от тех же Тимохи, Тишки и молчаливого Савки, а девочки — от старших Марьяны и Сони, те были на хорошем счету и у Ольги Зиновьевны, и у самой директрисы, и обидчики получили заслуженное.

Так вот, разведкой занялись Стёпка, Люба и Нюта. Они дня три выслушивали, вынюхивали и всячески пользовались выгодами своего положения, а потом принялись рассказывать мне, что узнали.

— Слышь, Лина, там не просто комиссия, там прямо, ну, всё серьёзно и непросто, — говорил Стёпка. — Какой-то человек прямо от самого губернатора. То ли нажаловался кто-то, то ли наши попечители кому дорогу перешли.

— Не заплатили что ль? — хмыкает Люба.

— Может, и так, мне сказать забыли, — пожимает Стёпка плечами.

— А ещё к кому-то из попечителей приехала родственница из самой Москвы, и тоже захотела в попечители, и она придёт и будет здесь всё высматривать и вынюхивать. А в Москве-то всё не так, как у нас, ясное дело, и она ж наверное захочет всё сделать, как там у них бывает, а наши боятся. Вдруг всех выгонит без расчёта даже и новых найдёт? — сообщает Люба.

— И все-все боятся, не только Эмилька, а ещё и Ольга Зиновьевна, и как бы не сама директриса! — Стёпка важно поднимает палец к потолку.

Я благодарю их за сведения — так всё становится понятно. Если и впрямь нам грозит какая-то новая метла, которая по новому пометёт — то конечно же, все боятся за себя и своё место. А тут ещё Апрелкова с какими-то завиральными идеями.

Но завиральные идеи чувствуют себя хорошо. Потому что игра потихоньку идёт, несмотря на прямой запрет. И нормальные, человеческие отношения тоже продолжают распространяться.

Комиссия приезжает в один из обычных будних дней — когда мы все на уроках. И для начала именно что ходят по классам, смотрят на сами классы, на вид детей и учителей, идут дальше. В обед мы видим их в столовой — важные люди, и мужчины, и женщины, человек десять, одеты примерно как Кирила Евсеич и его семейство одевались, но его самого нет, и хорошо. Дальше ходят на уроки, сидят и слушают, что мы отвечаем, смотрят за нами в столовой, и некоторые даже остаются на ночь в приюте — вовсе что-то неслыханное, никогда такого не было, говорят старожилы.

Игра притихла — голосований не проводим, потому что если увидят, то явно подумают что-то лишнее, чего нет и не было. И так на каждую кучку детей в коридоре смотрят с подозрением, ну или мне так кажется.

Я ведь и впрямь не подумала о том, что с дочери государственного преступника может быть совсем другой спрос, нежели с обычных детей. И что же, выходит, Кирила Евсеич ещё и всё правильно сделал, когда определял меня сюда?

А потом ещё и начинаются беседы с воспитанниками. И управляет ими, как говорят, как раз та самая чья-то родственница из Москвы, и наши здешние сотрудники говорят о ней нехорошо, а проще сказать — злобно шипят. Что приехала тут и раскомандовалась. Но она среди тех, от кого зависят деньги, поэтому в лицо, конечно же, улыбаются. Да, Мария Владимировна. Никак нет, Мария Владимировна. Конечно, Мария Владимировна.

Я сама видела эту Марию Владимировну раза три, и чем-то она отличалась от прочих. Ощущением каким-то, что ли. Но старшие, кто уже побывал на такой беседе, рассказывают — не ругается, не кричит, расспрашивает — сколько лет, давно ли в приюте, что любишь-умеешь делать, что думаешь о своей жизни после приюта. И вроде как она довольна, если на все вопросы ей ответишь и особенно — если понимаешь, куда можешь пойти и применить себя. Если не можешь ответить — она сама говорит, мол, куда можно устроиться сироте с небольшим, но образованием.

Нашу спальню отправили на эту беседу с урока рукоделия, вот правда, я б лучше пошила. Но меня ж не спросили. И пошла я в кабинет к директрисе последней из шестерых — кто бы сомневался, да?

Захожу, смотрю — директриса, Ольга Зиновьевна, Эмилия, эта самая странноватая Мария Владимировна и ещё трое из комиссии, двое мужчин.

— Апрелкова, господа, — говорит директриса.

— Родня Кириле Евсеичу что ль? — интересуется один из мужчин, важный, в пенсне, цепочка от часов виднеется.

— Родня, — директриса не вдаётся в детали.

Я же подхожу… и упираюсь, прямо физически упираюсь во взгляд этой самой Марии Владимировны. Она смотрит… изумлённо смотрит.

— Кто ты, девочка? — спрашивает с расширенными глазами.

Я молча пожимаю плечами.

— Я понимаю, что мага здесь днём с огнёмне сыщешь, но именно для таких случаев нужно всех новеньких показывать кому-то из управы! — говорит она гневно. — У вас тут, между прочим, маг-некромант! Девочка, — дама снова смотрит на меня, — кто ты такая и откуда здесь взялась? Правду, пожалуйста!

— Акулина она, Апрелкова, — повторяет директриса уже вовсе не так уверенно.

А я решаюсь. Кажется, сейчас это нужно сделать.

— Меня — зовут — Ангелина. Ангелина Платоновна Голохвостова, — говорю я чётко, выделяя каждое слово.

Брови дамы так и взлетают.

— И ты сможешь подтвердить это серьёзное заявление? — интересуется она.

А я снимаю с шеи мешочек и достаю оттуда метрику, разворачиваю и показываю даме.

— Вот, смотрите.

— Некромант из Голохвостовых, прелестно. Поздравляю вас, господа и дамы, — смеётся представительный мужчина.

Дальше они говорят все хором — и Платона Петровича поминают, и ещё кого-то, Ольга Зиновьевна твердит, что я ужасна и неуправляема, и что-то ещё…

— Мага нужно учить, ясно вам? — говорит Мария Владимировна. — Любого. А некроманта — учить в первую очередь.