17 глава. Мы могли бы служить в разведке
В тайниках ледяного сердца спрятан очень большой секрет,
Как одна короткая встреча затянулась на несколько лет.
Среди сотни общих знакомых и десятка фальшивых друзей
Она делает вид, что смеётся, я стараюсь не думать о ней.
2011 год
Филипп смотрел на Настю. Неотрывно, жадно и нежно. По её задумчивому лицу скользили кружевные тени. Стоило ветру пощекотать крону яблони, как тени тут же смещались, солнечные блики прорывались сквозь листву, высвечивали веснушки и золотили её волосы. Настя на него не глядела. Она смотрела на румяное, спелое яблоко, хранящее воспоминания дяди Кости. А на них смотрел грач, сидящий на краю ветки. Склонив голову, пялился чёрными колючими глазами и ждал, когда можно будет поклевать единственный в Живом саду плод.
Конец сентября выдался дождливым, но солнцу хватило двух дней, чтобы просушить землю, умытые яблони выглядели по-весеннему свежими, листья на них только начали желтеть, а яблоко призывно сверкало глянцевым боком.
Не поворачиваясь, Настя попросила:
— Обещай.
Вместо ответа Филипп процитировал строчки из стихотворения:
— Маяковский, — узнала Настя скорее по обрывочному стилю, чем по самим строкам. — Никогда не понимала твоей любви к творчеству этого поэта.
— Он не поэт, Настя. Он скальпель, фугас и сигнальная сирена. Не люблю его стихи, но именно они в голове застревают, остальные просеиваются.
Настя повторила, но уже с нажимом:
— Обещай.
За полтора года он давал такое обещание больше десяти раз. Не надоедало ей брать с него слово и торжественно клясться самой? А потом это слово нарушать. Снова и снова. Неужели она верит, что произнесённое вслух обещание спасёт её от измены? Мазохизм какой-то и самообман.
Из глубины сада выбежал лохматый пёс с порванным ухом. Настя не глядя выставила руку, и он тут же уткнулся носом в её ладонь.
— Чебурек, иди сюда, мой хороший.
Филипп ухмыльнулся. Чебурека он подарил Насте полгода назад на день рождения. Подобрал на улице, отвёз в ветеринарную клинику, а потом преподнёс вместе с коробкой лекарств. Свекровь не позволила Насте держать огромного и не очень-то воспитанного пса в городской квартире, пришлось отправить его в Славянск. Навещая родителей, Настя проведывала и своих питомцев, количество которых с каждым годом практически не менялось. На смену тем, кто зацвёл вдоль забора васильками, приходили новые, в основном подобранные на улице. Вот и в этот приезд она вручила Саньку маме и побежала в Живой сад — целовать блохастых уличных котов и тискать Чебурека.
А Филипп пошёл за ней.
— Муж не хватится тебя? — Он опустил взгляд на её руку, сдвинул свою кисть ближе, но не коснулся. Пока рано. Обещание ещё слишком свежее.
— Пока бабушка не накормит его антоновской фирменной шарлоткой, из-за стола не выпустит.
— Ты надолго?
— На выходные. — Настя замялась на несколько секунд и добавила: — И Саша тоже.
— Понятно. — Филипп потрепал Чебурека по голове. — Кто съест яблоко?
Настя наконец оторвала взгляд от дерева и посмотрела на Филиппа.
— Завтра приедут тётя Тая и тётя Валя. Будут решать, кому достанется воспоминание дяди Кости. Наверное, тёте Тае. Она старшая, к тому же сильно болеет.
— А нельзя на всех поделить?
— Нельзя. В прошлом году пробовали поделить давиденковское яблоко. В итоге всем достался размытый обрывок, бессвязный и бессюжетный.
Про родителей Полины Андреевны Филипп знал немного. Лично знаком с ними не был, они погибли за пять лет до рождения Насти из-за взрыва бытового газа. Тогда не было централизованного газоснабжения. По дворам развозили баллоны, заправленные пропаново-бутановой смесью. Хранить их полагалось на улице в специальном шкафу. Но не все соблюдали это правило. У Давиденко он стоял прямо на кухне у печки. То ли перегрелся, то ли изначально был повреждён или заполнен больше нормы, но рвануло так, что саманный домик разнесло на куски, что не разорвало — сгорело в пожаре. Дядя Лёхач был среди тех, кто искал останки. Позже рассказывал им с Лёшкой страшилки и показывал черешню на краю участка, покорёженную и почерневшую.
Настя вздохнула.
— Может, потому что у них одно дерево на двоих?
— Не знаю. Но мне кажется, не поэтому.
Они одновременно перевели взгляд на свитые в объятьях яблони, их кроны переплелись и запутались. На ветке какого дерева поспело яблоко, выяснить не смогли. Впервые Антоновы поделили воспоминание на троих и в итоге остались без него. Лёшка рассказывал, как расстроилась тётя Полина. Она так ждала это яблоко, а получила абракадабру, похожую на предрассветный сон. Ароматные видения от цветущих яблонь были чётче и детальнее, чем разделённое на части воспоминание. Больше такой ошибки не совершали. Одно яблоко — для одного человека.
Настя встала, похлопала по ноге, призывая Чебурека следовать за ней, и напомнила:
— Ты не пообещал.
— Обещаю. — Всё-таки он это произнёс, хотя нарушить слово планировал уже сегодня. Назло. Пока её муж ещё здесь.
В первый раз подобное обещание Настя взяла с него в январе прошлого года, но началось всё раньше. Точкой отсчёта Филипп считал октябрь. Он встретил её в своём фермерском магазине в Краснодаре. Она выбирала помидоры и переговаривалась с неспящим в коляске ребёнком. Санька гулил и махал кулачками, как маленький боксёр.
— Берём «Бычье сердце» или всё же «Сливку»?
— Смотря для чего. — Филипп взял с прилавка большой розовый помидор. — На салат лучше эти.
— Взвесьте, пожалуйста, три килограмма. — Настя обратилась сразу к продавцу. Когда достала деньги, Филипп покачал головой. Она не стала спорить, взяла помидоры бесплатно. Присела у коляски и принялась складывать пакеты с овощами в сетчатый поддон под люлькой.
Филипп склонился над коляской. Сына Насти он раньше видел только спящим. Впервые младенец таращился на него непроглядно-чёрными глазами. Из-под тонкой шапочки торчал кудрявый чёрный локон.
— Привет, мелкий.
Настя выпрямилась.
— Между прочим, для четырёх с половиной месяцев он очень даже крупный.
Санька словно понял, что о нём говорят, скривился и закапризничал. Филипп не раздумывая взял его на руки. Настя тут же кинулась к сыну и попыталась его забрать, но Филипп не позволил.
— Чего так всполошилась?
— Ты же не знаешь, как нужно держать малышей.
— Шутишь? — Филипп перехватил Саньку удобнее, развернул к себе лицом и прижал к груди, поддерживая голову. — Одну малышку я с самого рождения на руках носил.
— Удивительно, что я выжила.
— Да, это правда. Мы тебя с Лёхой, как куклу, везде таскали и кормили чем попало.
Он направился к выходу, поняв, что Настя за ним не последовала, поторопил.
— Ты идёшь?
Настя вывела коляску на улицу, догнала Филиппа и пошла рядом.
— Давай я понесу.
— Насть, успокойся. Кати свою коляску. Ты домой или ещё гулять?
Для прогулки погода была идеальная. Сухой октябрь обтряс с деревьев листья, под ногами их валялось больше, чем осталось на ветвях. Солнце не жадничало на свет и тепло, но не припекало.
— Хотела ещё побродить, но Санька проснулся, так что, наверное, домой. Скоро захочет есть и будет капризничать.
— У меня квартира в квартале от магазина. Если хочешь, можешь у меня покормить.
— Я не знала, что ты живёшь в Краснодаре.
— Не живу. Бываю по работе. Квартиру покупал для будущих детей, когда ещё был женат на Оле.
Настя заметно смутилась.
— Не хочешь жить в Краснодаре? Ты же тут часто бываешь и магазины тут.
Она шла рядом, но поглядывала с опаской и на каждое движение Саньки вздрагивала, готовая в любой момент подхватить его или забрать.
Филипп ответил не сразу. Перед глазами встало лицо мамы, растерянное и удивлённое, когда он напомнил, что он её сын. Но объяснил он своё желание по-другому.
— В Анапе тоже есть магазины, и в Москве. Но жить я хочу в Славянске. Тем более к «Ивовой роще» ближе, чем из Краснодара. База требует гораздо больше внимания. Так что, зайдёшь?
Когда Настя согласилась, он удивился, хотя предлагал именно это. А потом увидел, как она кормит ребёнка грудью, и остолбенел. Хотел предложить чаю, но не сдвинулся с места. Настя сидела полубоком на диване и старательно от него пряталась. Он ушёл на кухню, чтобы её не смущать. Но когда вернулся с чаем, долго и тихо стоял в проёме двери, слушал, как она разговаривает с Санькой. Она шептала что-то абсолютно бессмысленное, но нежное и успокаивающее. Улыбалась и гладила его микроскопический носик, целовала сжатые кулачки. От чая Настя отказалась, покормив Саньку, практически убежала.
Эта картинка преследовала его несколько месяцев — Настя, склонившаяся над ребёнком. Не его ребёнком. Они виделись ещё несколько раз в Краснодаре, потом в Славянске на новогодних праздниках в доме Антоновых, но первое обещание она взяла с него в январе.
Тогда они тоже встретились недалеко от его магазина. Кубанская зима почти всегда начиналась на месяц, а то и на два позже. Заснежило только в конце января. Ветра не было, но из-за влажности ощущалось на десять градусов ниже, и выстуживало насквозь. Филипп увидел Настю с коляской, проходящей мимо его магазина, всучил документы продавцу и, на ходу застёгивая пальто, выбежал на улицу. Со спины Настя выглядела маленькой и хрупкой, её внешность совершенно не вязалась с ролью молодой мамы. Да и одета она была неподходяще для внезапной зимы: в лёгкую куртку, джинсы и кроссовки. Хорошо хоть шапку не забыла.
Поравнявшись с ней, он поздоровался:
— Привет, Настюш.
Она вздрогнула и ускорилась.
— Привет. — Её нос покраснел, на ресницы налипли нетающие снежинки.
— Ты куда так летишь?
— Гуляю. Медленно холодно.
— Ты уже синяя. Пойдём ко мне.
Она остановилась.
— Нельзя. В смысле, не могу. Санька только уснул. Нельзя его тревожить. Проснётся раньше времени, орать будет.
Филипп взял коляску за ручку и развернул в сторону своего дома.
— Лучше пусть он проснётся, чем ты окоченеешь. Как тебя из дома в таком виде вообще выпустили?
— Так я одна в это время. Все на работе. — Она догнала Филиппа и вприпрыжку побежала рядом.
Коляску оставили в подъезде. Филипп отстегнул люльку и понёс спящего Саньку вместе с ней на руках. Настя молча шла следом. В квартире она разулась первая, забрала у него люльку и понесла в гостиную.
— Может, раздеть? — Филипп тоже разулся и вошёл в комнату.
— Лучше окно приоткрой, чтобы было прохладно. А трогать нельзя. Точно проснётся. Поверь, я уже так обжигалась. Невыспавшийся Санька та ещё какашка.
Двери в гостиную оставили открытыми. Филипп сразу пошёл на кухню.
— Есть масло и печенье. Можно сделать детсадовские бутерброды. Тебе чай или кофе?
— Что угодно, лишь бы погорячее и побольше.
Пока Филипп заваривал чай, Настя сняла куртку и помыла руки тёплой водой. Зашла на кухню, растопырив пальцы.
— Блин, опухают.
— Снимай кольцо!
Пальцы превращались в сосиски буквально на глазах. Но обручальное кольцо Настя снять успела. Филипп положил его на столешницу и покачал головой.
— После мороза нужно мыть холодной. Не сгибаются?
Настя пошевелила опухшими пальцами.
— Вообще нет. И на ногах, судя по ощущениям, так же.
Филипп оглядел её с макушки до пят. Перед ним стояла привычная, абсолютно домашняя Настя со взъерошенной после шапки причёской, в растянутой трикотажной футболке на голое тело. Непривычной была только круглая налитая грудь. Слева ткань слегка пропиталась молоком и потемнела. Филипп смотрел пристально, не в силах отвернуться, Настя перехватила его потяжелевший взгляд и скрестила руки на груди.
— Когда там чай?
Он отошёл в сторону, пропуская её к столешнице. Настя засуетилась. Принялась переставлять чашки, раскладывать на тарелке печенье. С опухшими пальцами получалось неаккуратно и неловко, печенье сломалось и сложилось пополам. Но она взяла другое и принялась намазывать на него масло. Филипп подошёл сзади вплотную и, обняв за плечи, поцеловал в макушку. Настины волосы пахли яблоневым цветом и выпечкой. Пока его руки скользили от плеч к кистям и, снова вверх, но уже по животу, она не двигалась. Но, когда пальцы поддели край футболки и коснулись голой кожи, она вздрогнула и резко втянула живот.
Филипп приостановился, распластав ладони на её коже, выждал, когда они согреются от её тела, и снова двинулся вверх. Подушечки пальцев достигли нижнего края груди, Настя дёрнулась назад так резко, что едва не ударила его макушкой в подбородок. Накрыла его руки своими ладонями, не позволяя шевельнуться.
Филипп усмехнулся.
— Убери свои сосиски.
— Не надо, Филипп. Пожалуйста.
— Ты хочешь, чтобы я остановился?
Она не ответила. Филипп развернул Настю лицом к себе и снова прижал к столешнице. Больше не спрашивал, начал целовать ласково и медленно. Перебирал пальцами её светлые волосы, слушал прерывистое дыхание. Его повело, как пьяного. У Насти с мороза опухли пальцы, а у него, видимо, поплыли мозги. Давно он не испытывал такого острого желания, такой тягучей сладкой нежности.
Она сначала стояла неподвижно, опустив руки. Даже не отвечала на поцелуй, но в какой-то момент обречённо выдохнула и закрыла глаза.
Из кухни не ушли, о чае забыли. Тесно прижимаясь к Филиппу, целуя и вскрикивая, Настя то и дело поглядывала в соседнюю комнату. Санька не проснулся, даже когда на пол упала маслёнка, следом за ней и нож.
Через коридор в просторной спальне стояла широкая кровать, но Филипп не хотел прерываться и подозревал, что на пути к постели Настя может очнуться и остановить его. В этот раз она вела себя не так осторожно, как в их первый раз, на его ласки реагировала по-другому, была смелее, раскованнее, даже ненасытнее. Но это не радовало, скорее, злило. Опыт она приобрела с другим мужчиной. И сейчас вела себя так, как научил он.
Удерживая горючую ревность в узде, он старался быть нежным. В их первую близость, Настя точно не получила удовольствия, но сегодня он это исправил. Её дрожь и всхлипы были красноречивее любых слов.
Стоило ему чуть ослабить объятия, как она спрыгнула со стола и одёрнула поднятую над грудью футболку. Её взгляд заметался, щёки горели лихорадочным румянцем.
— Мы же без защиты…
— Ничего, в следующий раз я позабочусь.
Настя оттолкнула его, схватила брошенные на пол джинсы и убежала в ванную. Вернулась сердитая и решительная.
— Следующего раза не будет. Пообещай, что это не повторится.
Пока Насти не было, Филипп тоже привёл одежду в порядок и проверил, спит ли Санька. Тот сладко сопел, даже не поменял положения.
— Насть…
— Противно от самой себя. Никогда не думала, что я на это способна, что я такая слабая.
— Хотел бы сказать: «Не бери в голову, это всего лишь секс, но я так не думаю. Не с тобой. Но если тебе будет легче, я тоже не планировал это, когда позвал вас домой погреться.
Настя покачала головой.
— Так нельзя. Это неправильно. У меня семья, и я не хочу её потерять.
— Я, конечно, не большой эксперт в семейной жизни, но то, что сейчас произошло, явно говорит о твоих проблемах с мужем.
— Это временно. Санька ещё маленький, я не высыпаюсь. Саша устаёт на работе.
Филипп нахмурился.
— И на тебя у него не хватает ни сил, ни времени? Погоди, когда у вас последний раз был секс? — Поймав убегающий взгляд Насти, уверенно заключил: — Видимо, очень давно.
— Если ты не знал, после родов не очень-то можно заниматься любовью.
— Саньке восьмой месяц.
— Я лечилась от воспаления. Почему я вообще перед тобой оправдываюсь? Тебя это не касается! А вообще, знаешь, ты прав, меня так повело просто потому, что я изголодалась по сексу. Вот и всё! И больше этого не повторится.
В соседней комнате началась возня, сначала послышался всхлип, а потом кряхтение.
— Санька проснулся.
Настя направилась в гостиную, но Филипп опередил её и взял ребёнка на руки.
— Выпей чая. Я пока его поразвлекаю, а потом отвезу вас домой. Пешком по такой погоде не пойдёшь.
После той встречи они несколько месяцев не общались. Пусть всё, что случилось на кухне, было чудесно и важно, но разговор у них вышел дурацкий. Филипп постоянно прокручивал в голове слова Насти о том, что муж давно с ней не спит. В любом случае это временно, и скоро они снова будут делить постель. У него есть официальное право. В конце концов, Саньку не аист принёс. Его постыдно радовало, что с мужем у неё проблемы, от одной мысли, что тот касается её и целует, ему становилось тошно. Никакая она не Котельникова, ни идёт ей ни новая фамилия, ни кольцо на безымянном пальце.
Из-за кольца она и позвонила сама, попросила его вернуть через фермерский магазин. И снова вышла очередная дурацкая беседа. Хотя раньше они говорили обо всём на свете, сейчас же в основном не договаривали. Словно ходили по хрупкому льду и прощупывали безопасные темы. Уже в конце она вскользь упомянула, что обошлось, и она не забеременела. И тут же снова потребовала дать обещание, что он к ней не приблизится. Филипп пообещал, прекрасно осознавая, что не сдержит слово. Если они снова окажутся наедине, всё повторится.
В Краснодар он зачастил. И раньше бывал там регулярно, теперь же задерживался на выходных. На всякий случай заглядывал в магазин и делал вид, что планирует расширение.
Ещё в самом начале, при зарождении их совместного бизнеса, они с Лёхой поделили сферу контроля. Краснодарские магазины проверял он, по привычке и называл их своими. Лёшка занимался точками в Анапе и Витязево. Заодно навещал сына дяди Лёхача. Московским магазином тоже занимался Филипп. Помогала Оля, заглядывала туда и изображала из себя начальство.
И Филипп, и Лёшка магазины считали дополнительным источником дохода для любимого детища — «Ивовой рощи». Вейк-парк получил точно такое же название. Оборудованный современными лебёдками и каретками, он пользовался популярностью не только у отдыхающих, но и у профессиональных спортсменов. Год назад на базе побывали лучшие вейкбордисты страны, похвалили трассы. После этого в «Ивовой роще» стали проводить соревнования самых разных уровней.
Филипп тоже шёл в ногу со временем. Прошлой осенью перекрыл все домики новой черепицей и достроил конюшню. Теперь можно было не только рассекать на лодке среди лотосов, но и устраивать конные прогулки. А началось всё с двух лошадей, точнее, коня и кобылки: Спирита и Рейн. Сейчас конюшня «Ивовой рощи» насчитывала семь лошадей и одного пони.
Лошадьми занимался Афганец. Сначала он работал на базе охранником, но как только появилась конюшня, попросился на новую должность. Жил он тоже на базе, в его прежнем доме обитала дальняя родственница, поселившаяся там, чтобы приглядывать за хозяйством. В отсутствии владельца, она там осела и проросла корнями — не выкорчевать. Афганец с вооруженным взглядом повёл себя на удивление мирно. Без боя уступил ей родной дом. Филипп не раздумывая отдал ему один из домиков в «Роще».
Афганец больше не обучал премудростям мордобития, удил в пруду рыбу, разговаривал с лошадьми и грелся на солнышке у дощатой стены конюшни. С трудом верилось, что он воевал и отсидел за убийство. Мирный, безобидный, законопослушный гражданин. Только всё время казалось, что он чего-то ждёт, в «Ивовой роще» не пристанище себе нашёл, а затаился в ожидании команды «марш!»
С Настей они увиделись в мае 2010 года на помпезной праздничной выписке из роддома. Выписывали Арину. Для Филиппа это оказалось сюрпризом. Надо же, Дуся-агрегат стала мамой! Лёшка узнал раньше него на пару месяцев, впрочем, как и все Антоновы. А вот кто отец — осталось тайной.
Они виделись с Ариной в феврале, он заглянул в её в спальню-студию, и она тогда уже была в положении. Вернувшись в Славянск, ни с кем не встречалась, во всяком случае, её ни разу не видели в компании мужчины, да и отзывалась она о сильном поле не самым лучшим образом. Вела себя как воинствующая феминистка и охотно скандалила, если её пытались воспитывать и пробудить в ней мягкую женственность. Дед Витя постоянно пророчил ей старость с кошками, в её случае нарисованными.
Официально Арина работала в мебельном магазине дизайнером, подбирала интерьеры для взыскательных клиентов, неофициально — рисовала иллюстрации для книг. Обычно наброски никому не показывала, если сильно донимали, отвечала: «Полистайте книжки, где-то там найдёте моё». Филиппу она доверилась, видимо, по старой памяти.
Обучение у капризного питерского художника прошло не зря. Рисовала она талантливо. Обычным карандашом за пару минут могла набросать узнаваемый портрет. Схватывала суть и характер. Филипп пролистал альбом. До середины попадались в основном скетчи и зарисовки, а потом — люди, знакомые и нет, но все обнажённые. В другом альбоме обнаружились полуфантастические существа с крыльями рогами или ушами эльфа — и тоже все голые.
Филипп захлопнул альбом и усмехнулся.
— Мужикам ты, конечно, льстишь.
— И бабам тоже.
— Это да. Бюст у всех, будто они кормящие или беременные.
Арина недоверчиво сощурилась, а Филипп рассердился сам на себя за длинный язык. Подумал он, естественно, про грудь Насти. Но в тот момент Арина, видимо, приняла намёк на свой счёт.
— Это уже проданные иллюстрации. Обычно берут одетых, а раздеваю я их за отдельную плату.
— Да ты хитрая женщина.
— Хитрая и жадная. Хе-хе. Хочу в Питер вернуться. Надоело мне в этой дыре торчать. Дедуля заставляет ходить на уборку и обрезку, пытался пристроить к маме в теплицу. Оно мне надо?
А в мае Арина родила. Причём договорилась заранее о кесаревом сечении, потому что не хотела рожать естественным путём. На выписку съехались родственники из разных городов. Вероника с детьми и третьим мужем, сёстры тёти Поли, тётя Лида из Краснодара с семьёй. Настя тоже приехала и с мужем, и с сыном, явилась и родня со стороны тёти Полины.
Дед Витя встречал гостей у калитки и провожал к столу, накрытому во дворе. Взрослым жал руку, детей трепал по голове:
— Антоновская поросль!
Филиппа принимали в обоих антоновских домах как родственника, хотя после развода с Олей он уже не мог считаться частью семьи. Как ни странно, его не отлучили и даже ни разу не напомнили, что он давно в статусе «бывший». Хорошие отношения он сохранил не только с тестями, но и с самой Олей. Сейчас спустя четыре года после развода он вспоминал свой брак с недоумением и печалью. Тогда он был уверен, что влюблён. Оля всегда его восхищала: красивая, яркая и манящая, словно актриса, звезда, сверкающая для всех. Это чувство было подобно наваждению. Ему очень польстила её симпатия, Олина откровенная влюблённость зажгла и его.
Первый год прошёл быстро и в суете. Лёха продал акции и начал стройку вейк-парка, они расширялись, открывали новые магазины. Оля занялась обустройством дома. Сделав ремонт в их спальне, перешла на другие комнаты. В постели они долго привыкали друг к другу, но так и не привыкли. На сцене раскованная и знойная, в сексе Оля оказалась стеснительной и закомплексованной. Он даже думал, что она досталась ему невинной, но она сама созналась, что нет. Олина робость не проходила, с течением времени даже усилилась. Она всё время боялась сделать что-то не так, переживала, что выглядит несексуально и вообще от природы фригидна. Секс для неё действительно был обязанностью.
В остальном они стали образцовой молодой семьёй. Родители были довольны. Мама обрела стильную подружку, разбирающуюся в моде, а папа гордился невесткой. Красивая пара, дом — полная чаша, любимая работа. Только детей у них не было.
На годовщину Оля призналась, что никогда не сможет родить ему ребёнка. Он видел, как сложно далось ей это признание. Сложно и больно, но в тот момент повёл себя как эгоист. Разозлился, что его обманули. Видимо, любви с его стороны никогда и не было, иначе почему эта новость стала для него таким шоком? Ведь если бы он любил Олю, любил бы именно её, а не гипотетических детей.
А потом Настя врезалась в дерево, с того дня, точнее, ночи всё понеслось в тартарары. Отъезд Оли в Москву подарил ему время, чтобы всё обдумать и прийти в себя. Они даже не ссорились. Просто из их отношений постепенно исчезло влечение и страсть. Он приезжал к ней в Москву, и они общались скорее как друзья, чем как супруги. Развод был вопросом времени. Настя явно показала, что продолжения той ночи не будет, и нашла ему замену. С каждым днём он всё яснее осознавал нелюбовь к жене. И всё же он не торопился хоронить брак. Решение приняла Оля.
Как ни странно, приговорив семью к забвению, они стали гораздо ближе. Приезжая в Москву, он всегда встречался с Олей, они пили кофе и гуляли по Арбату. Прошлого намеренно избегали, будто никогда не были женаты. В последний раз он был у неё в декабре перед Новым годом. Оля потащила его на каток ВДНХ. На их пару смотрели с завистью, точнее, на Олю. Невозможно было не обратить внимания на светловолосую Снегурочку, стройную и красивую, словно с картинки. Она много смеялась и заигрывала с аниматорами. Филипп не ревновал, наблюдал за ней с гордостью, больше похожей на отцовскую.
В Москве Оля нашла выход своему артистизму и многочисленным талантам. Не только снималась в клипах, но и ставила танцы для крупных музыкальных мероприятий, сидела в жюри конкурса и готовилась к гастрольному туру популярной группы, в которой танцевала на постоянной основе. Про диплом медсестры больше не вспоминала. Он ей так и не пригодился.
Обратно в провинциальный Славянск её не тянуло. Оля расспрашивала о семье и всегда интересовалась Настей.
— Как она? Ты за ней приглядываешь?
— Приглядываю.
— А мужа её видел?
— Видел. — Обсуждать мужа Насти ему не хотелось. Он понимал, на что намекает Оля, и это обстоятельство его порядком злило. — Я не думаю, что мы похожи.
— Ну конечно! Вообще ничего общего.
Но на выписку Оля не приехала. Поздравила Арину по телефону и перевела деньги на подарок. Арина всем заранее сообщила, что завалы пластиковых пирамидок, десять горшков и горы розовых одеял ей не нужны. В качестве подарка она принимает только деньги. Можно переводом.
Многочисленные гости шумели и переговаривались, во дворе Большого дома впервые стало тесно. Двойняшки Вероники перекочевали из разряда малышей в ранг подростков. Причём Платон догнал Демида ростом и размерами. Близнецы Лёхи гонялись друг за другом с водяными пистолетами, а ещё недавно их водили за ручки и засовывали в прыгунки. Дочка тёти Лиды окончила школу и превратилась в настоящую красавицу. Её ровесник Виталик не жаждал с ней общаться, не отходил от Тихона и заведовал дисками с музыкой. На траве постелили раритетное стёганое одеяло, чудом не замеченное в шкафу мышами и молью. На нём сидела самая младшая «антоновская поросль»: Санька и Сати — дочка Лёшки. Филипп беседовал с Погибихой, но при этом поглядывал на Настю. Она примостилась на краю одеяла рядом с сыном и подавала ему разные игрушки. Её муж вместе с тестем заведовал мангалом.
Лёшка взял Сати на руки и покружил. Маша тут же всполошилась.
— Господи, у неё чуть башка не отвалилась! Отдай!
Он вручил свою дочку Филиппу.
— На.
Филипп положил Сати на предплечье животом вниз и, придерживая поверх спины, принялся покачивать. Она обхватила его руку, как кошка лапами, и заулыбалась.
— Блин. Как ты свободно с детьми обращаешься. Будто сам десяток вырастил. Обычно мужчины, тем более бездетные, малышей боятся.
— Он же Настьку нянчил, — напомнил Лёшка.
— А теперь она сама мама, — добавил Саша. Шашлык уже сняли с шампуров и сложили на блюде. Он взял сына на руки и встал рядом.
Филипп передал Сати Маше.
— Схожу к Арине. Так и не поздравил её лично.
Филипп не хотел находиться рядом с мужем Насти. От бессильной злости кипел и терял самоконтроль. Арину в принципе никто не видел. После помпезной шумной выписки она спряталась с новорожденной дочкой в комнате бабушки Василисы.
Прежде чем войти в спальню к молодой маме, он постучал. За дверью послышался раздражённый голос:
— Кто там ещё?
— Филипп.
— А, заходи. Каролина дрыхнет и ничего не слышит. Врачиха сказала, что и не видит. Я для неё пятно с запахом молока.
Арина сидела на кровати и рисовала, положив альбом на колени. Дочка спала рядом. Филипп прошёл через комнату, остановился у окна. Как назло, с этого ракурса было видно Настю и её мужа.
— Ты, конечно, умеешь удивлять.
— Это да. Прикольно же получилось.
— Мы же с тобой виделись три месяца назад, и ты ничего не сказала.
— Ты балда просто. Видно же было.
— Не особенно.
— Ладно похрен. Сюрприз случился.
— Как же теперь твоя поездка в Питер?
— В силе. Каролина немного подрастёт, и поедем. Накоплю на нормальную хату. Ты же деньги подарил?
— Подарил.
— Ну вот. Подкоплю своими художествами и поеду уже не на съёмное жильё, а в собственную квартиру. Пока перекантуюсь у родителей.
Арина тоже подошла к окну, оглядела двор.
— О, Вика приехала. Блин с пакетом. Значит, фигню какую-то притащила, а не деньги.
Филипп смотрел на Настю и её мужа. Слов не слышал, но по мимике и жестам понял, что они ссорятся. В какой-то момент показалось, что он её ударит, Настя, видимо, тоже так подумала, потому что отшатнулась. Филипп дёрнулся, в груди стало горячо и больно, будто плеснули кипятком прямо в горло. В ушах зазвенело.
— Пойду к гостям. Ещё раз поздравляю с рождением Каролины…
Он нарочно не договорил, но Арина не поймалась, закончила за него:
— Каролины Даниловны Антоновой.
В коридоре возникло непредвиденное препятствие. В проёме двери стоял Саша. Филипп приблизился и замер напротив него, сдерживаясь из последних сил, чтобы не влепить ему как следует. Руки так и чесались съездить по лицу или пнуть под дых. С мужем Насти они толком ни разу не разговаривали, но между ними искрило от подавляемой неприязни так ощутимо, что их никогда не оставляли наедине.
Саша сделал шаг в сторону, пропуская Филиппа, но он не сдвинулся, сказал негромко:
— Только тронь Настю, я тебя закопаю. За каждую её слезу ответишь.
Саша не испугался, даже не отклонился назад.
— Это ты её не трогай. Кто ты вообще такой, чтобы лезть в мою семью? Держись от Насти подальше.
— Я тебя предупредил, — бросил через плечо Филипп и спустился во двор, к гостям не пошёл. Его колотило от гнева, и казаться приветливо-спокойным стоило больших усилий. Он обогнул дом и сразу же направился в Живой сад. Дурманяще пахло пионами, свежей травой и цветущими яблонями. В обычном саду они уже отцвели, здесь же только начали облетать и осыпались на траву белыми хлопьями.
Все деревья он различал по именам. Большинство появились задолго до его дружбы с Лёшкой, некоторые посадили при нём. Чаще всего он бывал у яблони дяди Лёхача, но никогда не проходил мимо свитых в вечном танце деревьев. Для него эти яблони были символом вечной любви, надеждой, что после смерти есть что-то большее, неразгаданное и неизведанное. Вот так пафосно и вот так громко. Он не знал родителей тёти Полины, но их яблони рассказывали красноречивую историю настоящей любви, победившей смерть.
Ребёнком он завидовал Лёшке, сутками пропадал в Доме молодых или в Живом саду, хотя отец ругал, когда он сильно задерживался. Напоминал, что некрасиво нахлебничать и так наглеть. Не та это семья, где ещё один голодный рот останется незамеченным. Все праздники Филипп справлял с Антоновыми, не отлынивал и от генеральной уборки. Хотя пересадка джунглей тёти Поли занимала несколько дней, а после выбивания пыльных ковров он чихал неделю.
Филипп мечтал быть частью семьи Антоновых, мечтал о собственной большой семье, а вышло вот так. Ему почти тридцать пять, он один, снова бесцеремонно вторгается в их реальность и ворует крохи счастья с их стола. Как рыба-прилипала или паразит-омела. Они без него прекрасно обойдутся, а он без них — нет.
Он и не заметил, как прошёл сквозь сад, остановился у поляны синих васильков и замер перед забором. Где-то за спиной шумели голоса, и звучала музыка. Тихон и Виталик не сошлись во вкусах. Играл то рок, то попса. Среди этой какофонии выделился звонкий голос Насти. Она разговаривала с Санькой, где-то в саду. Филипп опустился на траву и, прижавшись спиной к прогретым доскам, прикрыл глаза. Через несколько минут его уединение закончилось.
— Я не знала, что ты тут. — Настя держала Саньку на руках, уперев в бок, чтобы облегчить тяжесть. За год он вырос и порядком повзрослел.
Филипп встал, молча склонился и попытался поцеловать её в губы. Но Настя не позволила.
— Не надо. Тем более не при Саньке. — Она нервно улыбнулась, припухшая нижняя губа лопнула, выступила капля крови.
— У тебя кровь.
— Санька головой треснул, когда я надевала на него штаны. Капризничал, хотел остаться в шортах с динозавром.
— Санька?
Настя выдержала его взгляд и с нажимом повторила:
— Санька. Я знаю, тебе бы хотелось, чтобы Саша был чудовищем, поднимал на меня руку и унижал. А ты бы меня спас. Так было бы проще. Но нет. Он хороший муж и хороший отец. А ты пытаешься всё разрушить. Свою семью не спас и мою убиваешь.
Филипп сорвал головку василька и размочалил пальцами. Измятые лепестки посыпались на траву.
— Ты его не любишь.
— А кого люблю? Тебя, что ли?
— Меня.
Настя отшатнулась.
— Любила. Раньше. Если ты не заметил, я вышла замуж и родила ребёнка.
— Но ты его не любишь, вбила себе в голову, что семью нужно сохранять любыми способами.
Настя перехватила сына поудобнее.
— А как нужно? При любой ссоре или неприятности предавать того, с кем поклялась быть до конца дней, и бежать утешаться на стороне? Всколыхнулась ностальгия или проснулось воспоминание о первой влюблённости — и всё, семья по боку? Секс, какой бы он ни был хороший, не заменит душевную близость.
— Ностальгия, секс? — саркастично переспросил Филипп.
— Я хочу как у моих родителей, как у бабушки с дедушкой. Хочу настоящую крепкую семью. Одну и на всю жизнь.
Филипп фыркнул, снова вырвал василёк, в этот раз со стеблем. Нервно взмахнул.
— У тебя не так. Да и перед кем строить из себя идеальную жену из идеальной семьи. Оглянись. Вероника замужем в третий раз и, скорее всего, не последний. Тихон из дома вообще не выходит. Натуральный затворник. Арина родила неизвестно от кого и замуж вообще не собирается. Оля одинока. Лёшка…
— Что Лёшка?
— Ничего. У него как раз всё идеально.
— Значит, и я буду как Лёшка. Не мешай мне быть счастливой.
Филипп отшатнулся.
— Прекрасно. Не буду мешать. Сама себе главное не мешай.
Настя не ответила, развернулась и ушла к дому. Филипп остался стоять среди васильков. Очень символично они похоронили неродившуюся любовь на кладбище домашних животных. Может, и она когда-нибудь прорастёт васильками.
В июле у Филиппа умер отец. Внезапно. От сердечного приступа. Накануне вечером строил планы, созванивался с поставщиками, а утром его нашли в кабинете. Никаких накоплений на похороны он не делал, явно не собирался умирать.
Филиппа его смерть оглушила. Он понимал, что происходит, двигался, общался, но словно в тумане. Обзвонил родственников, нашёл в газете номер ритуальной конторы. А дальше подключились Антоновы. Все заботы и организацию они взяли на себя. Лёшка даже деньги не взял, объяснил просто:
— Ты бы сделал для меня то же самое.
В доме Черных постоянно кто-то находился, приглядывали за ним и за мамой. Он только удивился, что, оказывается, в похоронах столько нюансов, о которых он не знал. Мама постоянно плакала, но несколько раз в день забывала, что произошло, и приставала к гостям с вопросами: почему они такие печальные? И что вообще тут делают? Каждый раз новость о том, что она стала вдовой, шарахала по ней с прежней силой.
Приехала Настя. Без мужа и без сына. До похорон и несколько дней после не отходила от Филиппа и постоянно держала за руку. Ничего не говорила и не высказывала соболезнования, ни разу при нём не заплакала, но всегда была рядом. Даже ночью.
Спали они в комнате, которую когда-то с такой любовью и вкусом обустроила Оля. Настя не отталкивала его и не останавливала, но секс в те дни меньше всего напоминал занятия любовью. Больше всего походил на алкогольную амнезию.
На третий день Настя принесла из кабинета его отца зажигалку. С ней Станислав Робертович не расставался с тех пор, как мама подарила её на бронзовую годовщину свадьбы.
— Пойдём. Дед Витя привёз саженец «Спартана».
Дерево сажал Филипп. Антоновы стояли полукругом и вспоминали его отца. Когда он притоптал лопатой свежую землю и выпрямился, они приблизились к нему вплотную и обняли. Ближе всех оказалась Настя. Уткнувшись носом в его свитер, обхватила руками за талию и прошептала:
— Я рядом.
Но после посадки яблони рядом она пробыла один день и вернулась в Краснодар к семье. А Филипп остался наедине с горем и мамой, которая всё чаще его не узнавала.
Филипп ненавидел в людях слабость. В первую очередь в себе. Когда ничего не мог изменить, он впадал в гневное буйство. На пике раздражения колотил грушу во дворе или шёл к Афганцу и напрашивался на драку. Сорокапятилетний Афганец бил его безжалостно, но осторожно. После поединков у конюшни Филипп спал без снов и как ни странно высыпался.
Для мамы он нанял сиделку, старался не задерживаться на базе и ночевать дома. С Настей они теперь виделись регулярно. Чаще всего просто гуляли в парке и разговаривали. Сверяли свои воспоминания и обсуждали всё на свете, от цен на арбузы до развивающих книжек для двухлетних детей. После прогулок она радостно заключала: ну вот, можем быть хорошими друзьями. А потом они занимались любовью в «Ивовой роще» или на его квартире в Краснодаре, и она снова требовала дать слово, что это в последний раз. Сама обещала ещё жарче и верила, что сдержит обещание.
В сентябре Настя нагрянула к родителям с семьёй. Обычно она приезжала с сыном на своём «баклажане». Но в этот раз Саша привёз их сам. Ближе к вечеру прибыли и сестры тёти Полины. Сырая погода не позволила накрыть стол во дворе, поэтому собрались на кухне. Филипп оставил Антоновых внизу и поднялся на второй этаж. Его не прогоняли и не намекали на неуместность присутствия, но находиться рядом с мужем Насти было выше его сил. Он предпочёл уйти к Тихону, тем более назрели рабочие вопросы. Именно ему Филипп доверил разбираться на базе с интернетом и настраивать новые телевизоры в домиках. Тихону во всём помогал Виталик. В принципе, большую часть работы делал именно он, но переговоры вёл Тихон.
После беседы в саду Настя не смотрела в его сторону. Намеренно избегала взгляда и если вдруг обнаруживала, что он на неё смотрит, заметно нервничала. Когда Антоновы собрались на кухне, она ушла во двор с Санькой, поэтому столкнуться с ней на втором этаже Филипп не ожидал. Проходя по коридору мимо спальни, когда-то общей для двух сестёр, увидел Настю. Она перекладывала вещи из сумки в ящик комода.
Филипп остановился в проёме двери.
— Ну и кому достанется яблоко?
От неожиданности Настя подпрыгнула и выронила стопку футболок.
— Чёрт! Я думала, ты уже ушёл домой.
— Так кому? — Филипп прошёл в комнату, закрыв двери, задвинул шпингалет.
— Маме. — Настя отступила к окну, бросила короткий взгляд за его спину.
— Саша внизу.
— Я знаю.
Всё случилось быстро и даже грубо, но в полной тишине. Настя не сопротивлялась, но при этом просила её не целовать:
— Губы опухнут, по ним сразу видно. Не целуй.
Но он тянулся снова, в итоге Настя накрыла его рот ладонью, сама же уткнулась лицом в его рубашку. А после смотрела, как он застёгивает брюки, и обречённо молчала.
— Ты же обещал.
Он не напоминал ей, что она тоже обещала, пусть считает виноватым в обоюдной слабости только его.
На следующий день Филипп пришёл ближе к обеду и застал тётю Полину за чисткой рыбы. У её ног вертелись Настины приблудыши и Чебурек. Он заглатывал карпиков на лету, а кошки дрались за колючих бычков, фыркали, кололи морды об острые плавники, но не сдавались.
— Доброе утро, тёть Поль.
— Уже обед. Уху будешь?
— Буду. Вам помочь?
Она развела руками, пальцы блестели от слизи и чешуи.
— Уже заканчиваю.
Филипп заметил, что её веки припухли, будто она долго плакала, и сразу же вспомнил про яблоко. Вчера вечером, а может, и утром тётя Поля прожила воспоминание погибшего брата. Не обращая внимания на грязный стол и мокрый передник, Филипп приблизился вплотную и обнял её. Она замерла на несколько секунд, всхлипнула, но почти сразу неловко выпуталась из его рук.
— Всё хорошо, хорошо. Нужно уху приготовить. Виталик любит уху.
Филипп потрепал Чебурека по голове.
— А Настя…
— С Санькой у Протоки.
Настю он нашёл на берегу. Она бросала в воду плоские камешки, пытаясь запустить блинчик. Получалось плохо, камни тонули сразу же, без отскоков. Санька наблюдал за ней и заливался смехом. Увидев Филиппа, Настя не повернулась и даже не поздоровалась. Запустила следующий камень.
Он сел на тёплый сухой валун рядом с Санькой.
— Видел твою маму.
— Плачет?
— Уже нет. — Он наклонился и подобрал плоский голыш. Протянул Насте. — Тяжёлое воспоминание?
Настя выпрямилась, заправила за уши светлые пряди.
— Она видела, как Костя уезжал в Москву, а Виталик смотрел на него в окно. Смотрел и плакал. Вообще, у дяди были грандиозные планы по захвату столицы, но он никак не мог выбрать день для великого наступления, всё ждал, когда сойдутся звёзды и наконец-то всё случится. И тогда он оставлял сына без сожаления, даже слёзы его не растрогали. Но мама увидела воспоминание не так. В первую очередь её сердце откликнулось на брошенного ребёнка, а не на мечты брата о лучшей жизни.
— Мне кажется, лучшей мамы, чем тётя Полина, не найти. Виталику в данном случае повезло, что его не забрали в Москву.
— Как ты можешь так говорить?! Повезло?! Повезло, что его бросили родители? Я помню, его мама приезжала однажды, но почему-то не забрала его с собой.
— Я тоже её помню. Лана, Светлана. Хорошо, что он не с ней. Она хуже кукушки.
Настя бросила камень со всей силы. Развернулась к Филиппу и сложила руки на груди.
— Я Саньку не оставлю.
— Так и думал, что ты перенесёшь это воспоминание на себя. Материнство — твоё больное место.
— Моё? Отцовство — твоё больное место. Тебе нужна семья, жена, которая родит тебе дюжину детей. Большой дом с генеральной уборкой раз в месяц и яблочной шарлоткой по выходным. Заведи свою семью, Черных. Я Котельникова, когда ты уже это поймёшь и примешь?
Настя взяла Саньку за руку и повела по тропинке к дому. Филипп смотрел ей вслед, перекатывая в пальцах гладкий влажный камешек. Буквально на его глазах она снова повзрослела. Такая Настя действительно сдержит своё слово и не подпустит к себе на пушечный выстрел. Кажется, время невыполнимых обещаний прошло.
Он выбрался на тропинку и пошёл вдоль реки. Домой идти не хотелось. Папы нет, но есть мама, которая большую часть времени не помнит, что он её сын. Настя права. Всю сознательную жизнь он пытался влезть в семью Антоновых, через Лёшку, через Олю, а теперь вот через Настёну.
Как вообще так получилась, что зеленоглазая девчушка, милая и покладистая кроха превратилась в красивую чужую женщину? Он же всегда воспринимал её как ребёнка, как младшую сестру. А она взяла и повзрослела. Почему до слов цыгана он не понял, что взял в жёны не ту Антонову? Несправедливо, что Жан сказал это накануне его свадьбы с Олей. И почему только сейчас он осознал, что Матанин муж прав: это не привязанность, не просто симпатия и уж точно не братские чувства. Он любит Настю. Косолапую, веснушчатую, неуклюжую фантазёрку, всегда выбирающую не породистого пса, а трёхногую дворнягу. И выбор в пользу семьи и сына — это тоже часть её характера.
Пока он шёл прочь от Дома молодых по дамбе, в голове вертелись строчки из стихотворения не поэта, а скальпеля, фугаса и сигнальной сирены: