19 глава. Сердце забыть никак не хочет
Письма издалека, боже, как странно, как нелепо
Держит моя рука вместо письма пригоршню пепла.
Письма издалека, помню я твой знакомый почерк.
Сердце забыть никак не хочет письма издалека.
2015 год
Саша несколько минут смотрел вслед отдаляющейся «Ладе». Хотел удостовериться, что Настя и Санька уехали и не вернутся, вспомнив про забытую игрушку или пустые банки из-под солёных огурцов. На всякий случай он пролистал сообщения на телефоне. Последнее было от Насти, причём пришло вчера. Она просила его быть осторожнее на обледеневшей дороге и купить к ужину хлеб.
Он нетерпеливо прошёлся туда-обратно по хрусткому снегу и только потом ринулся вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.
Наконец, он остался один. Вчера, когда Настя с Санькой гуляли на улице, наслаждаясь первым скудным снегом, он обнаружил на столе её дневник. Она не делала секрета из того, что ведёт записи, но раньше не оставляла тетрадку на столе. Всегда убирала её в шкатулку, которую прятала в прикроватную тумбочку. Та не запиралась, а вот сама шкатулка — да. Саша уважал личные границы, в принципе, его не интересовали записи жены. Содержимое тумбочки для него не было секретом. В основном там хранились Санькины рисунки и поделки, он подозревал, что и в шкатулке лежит то же самое, но древнее, появившееся ещё до замужества.
Он не планировал открывать тетрадку. Это получилось случайно: разлил чай и забрызгал обложку. Схватив дневник за страницу, чтобы смахнуть капли, он потряс его и откинул на диван. Тетрадка раскрылась ближе к началу записей, на странице, на которой крупными буквами было выведено имя «Филипп» и украшено сердечками.
От вспыхнувшей злости в груди стало горячо. Опять Черных! Если семью Насти он принял и даже по-своему полюбил, то принять приблудившегося к Антоновым Француза так и не смог. Не смог и не захотел. Настя не давала повода ревновать, говорила о Черных редко, но он подозревал, что она была в него влюблена. Филипп изо всех сил строил из себя брата Насти. Но получалось это плохо и недостоверно. И вот теперь он своими глазами увидел доказательство её влюблённости.
Запись была сделана семь лет назад, но рассказывала о событиях 1998 года, когда Насте было одиннадцать. В принципе, он не ревновал её к прошлому. Это глупо, у него тоже были отношения до брака, но сам факт, что она вспоминала Филиппа, уже будучи замужем, порядком разозлил.
Из армии Филипп вернулся другой. С Лёшкой они обсуждали приколы, смешные случаи, посиделки у костра, но никогда не рассказывали про Чечню. Мама думала, что я не знаю, но при этом дома часто обсуждали их службу и политику, не закрывая двери. Когда я заходила в комнату, тут же замолкали, но и подслушанных фраз хватало, чтобы всё понять. Больше всего меня пугала мысль о том, что Филипп убивал. Не на расстоянии из автомата или БТР, а собственными руками. Такое не проходит бесследно для психики.
Раньше он больше шутил и чаще улыбался. Вероничка говорила, что со временем это пройдёт, всего два месяца, как они демобилизовались, мысленно ещё «там».
А потом он спас кошку на рынке, и я поняла, что это всё ещё мой Филипп. Он подвёз нас с мамой в центр, сам ушёл к отцу в роллет. Пока мама покупала молочку и мясо, я бродила в вещевых рядах. Просто смотрела, знала, что денег нет, и ничего не купят, но представляла, как буду выглядеть в новом купальнике. Почти взрослом, с чашечками для груди, которой у меня ещё не было.
За барахолкой незнакомые мальчишки, по возрасту старшеклассники, мучили кошку. Надели ей на голову капроновый носок и поджигали хвост. Кошка вертелась ужом и выла от боли. Пыталась схватить горящий обрубок, но из-за носка теряла ориентацию и билась головой. Я поймала её затравленный взгляд, искажённый натянутым капроном. Это был такой животный ужас. Она не верила, что она спасётся, и ждала, чтобы это просто закончилось, закончилась боль.
Я побежала за Филиппом. Объяснить не могла, просто ревела и тянула за руку. Он не колеблясь, сразу пошёл за мной. Мы почти опоздали. Жутко воняло горелой шерстью и мясом, кошка лежала на боку и не двигалась. Филипп отвесил ближайшим пацанам жёсткие подзатыльники, тому, что держал зажигалку, пообещал сломать руку. Они кинулись к реке, рассудив, что он, если и кинется догонять, всех не поймает.
Взяв кошку на руки, я сняла с её головы носок, она тут же укусила меня за палец и, отчаянно царапаясь, принялась вырываться. Филипп забрал её, прижал к себе. Из-под его руки болтался сожжённый до мяса хвост. Обрубок елозил по его футболке, оставляя кроваво-коричневую полосу, но он словно не замечал этого, успокаивающе мне улыбался.
— И эту заберёшь?
— Заберу.
— У тебя нет ни одной целой кошки или собаки. Все ущербные. В принципе, из трёх можно собрать одну.
— Ну и что. Я их и такими люблю, ущербными.
— Ты путаешь любовь с жалостью.
— Не путаю.
Филипп ещё что-то говорил, а я смотрела, как он держит на руках замученную кошку, и думала совсем не о ней, я думала, что люблю его. Прямо сейчас люблю. Так люблю, что аж больно, что кричать хочется от этой любви, будто это мне хвост поджигали. И эта любовь другая, не похожая на чувства к моим покалеченным питомцам. Не было в ней жалости абсолютно. Любовь не к спасённому, а к спасителю.
В тот момент я поняла: что бы там, в Чечне, ни случилось, где-то внутри, в душе, он всё ещё мой Филипп.
Надо же было Саше наткнуться именно на эту запись. Пусть это было давно, всё равно горло пережало обидой. О Черных она вспоминала с таким восхищением, с такой нежностью! Саша успел ещё прочитать запись о Живом саде, но не до конца.
Яблоня зацвела, совсем кроха ещё, тонкая, как тростинка, но уже вся белая, как невеста. Я хочу её яблоко. Не знаю, когда оно будет и на моём ли веку, буду просить маму, чтобы отдали его мне.
Потом вернулась Настя, румяная после мороза и весёлая. Рассказывала, как красиво украсили город. Настя обожала предновогоднюю суету, на всех окнах в квартире развесила гирлянды: в Санькиной спальне в форме шишек, в гостиной — самую обильную на лампочки, в виде шторы. В их комнате мигали фиолетовые огоньки. Ёлку украшали все вместе, правда, поздно ночью, когда Санька уже спал, перевесили игрушки более равномерно и расправили варварски набросанный дождик.
Он оставил её тетрадь на столе и твёрдо решил, что дальше читать не будет. Прошлое есть прошлое. Насте было одиннадцать лет. Не хватало ещё ревновать к детскому увлечению. Она была ребёнком, мало ли кто ей там нравился. Он в начальной школе был влюблён в учительницу, и сейчас было странно и стыдно вспоминать те чувства.
Весь оставшийся день Саша наблюдал за женой: как она готовила завтрак, лепила с Санькой диплодока и раскрашивала Кроша[32], и все время думал, а любила ли она его когда-нибудь вот так сильно, что аж больно? Думать об этом было неприятно, он чувствовал, что закипает, стоит только вспомнить чёртового Филиппа. Не следовало открывать этот ящик Пандоры.
А утром Саша зашёл на кухню и услышал, как Настя заканчивает разговор по телефону. Налил себе чай, и сел за стол.
— Кто звонил?
— Филипп. — Настя отвернулась, принялась переставлять баночки со специями. — Спрашивал, нужно ли привезти что-нибудь от моих. Закатки там, яблоки.
— Ты же сама сегодня едешь в Славянск?
— Я ему так и сказала.
Настя собиралась проведать родных перед Новым годом, чтобы заранее обменяться подарками, праздновать планировали в Краснодаре и погулять на площади у главной городской ёлки. Обычно в Славянск Настя ездила на своей «Ладе» вдвоём с сыном, он же появлялся там реже, на празднование именин или на посадку яблонь в Живом саду. Дикое суеверие и жуткое зрелище.
Когда Санька был маленьким, к ним часто приезжала Полина Андреевна. Они ладили не просто хорошо, замечательно. Тёща легко и быстро подружилась с его мамой, что вообще было из разряда фантастики. Его мама тяжело сходилась с людьми и редко о ком отзывалась с такой теплотой.
Настя ещё не уехала, а Саша уже твёрдо решил, что откроет шкатулку. Может, Филипп не в прошлом? В дневнике наверняка всё есть. Лучше знать, чем быть обманутым наивным рогоносцем. Он еле дождался, когда останется один.
Опустившись на ковёр, он открыл тумбочку. На шорох из соседней комнаты прибежал Нельсон, сунул нос в бумажные залежи. Была у их кота дурная привычка гадить на всё, что считалось старой бумагой, видимо, просыпались воспоминания из кошачьего детства, когда вместо наполнителя Настя рвала ему газеты. Саша беззлобно отпихнул его в сторону.
Как и ожидалось, большую часть Настиных сокровищ составляли рисунки сына и детсадовские поделки из желудей, пластилина и втулок, сильно поблёкшие и растрескавшиеся. В бархатном мешочке обнаружилось стеклянное яблочко без крепления — Настя привезла его из Москвы. Говорила, что этот талисман подарила Оля, и раньше это был брелок, но крепление отломилось. Хотя… из Москвы ли? Может, не было той поездки и подарок не сестры?
Здесь же лежали открытки от дальних родственников и приглашения на свадьбу. Стопку венчало самое новое, вычурное, на фиолетовой бумаге, словно пришедшее из семидесятых, очень уж имена у молодожёнов были непривычные «Акулина и Веньямин приглашают вас на бракосочетание…»
Ближе к стенке нашлась стопка писем. Некоторые лишились конвертов. Листы пожелтели, чернила расплылись и просочились сквозь бумагу, кое-где совершенно стёрлись. Саша раскрыл их веером и убедился, что это всё письма Филиппа из армии. Вытащил наугад и открыл конверт. Филипп рассуждал о фильме «Титаник», точнее, о том, мог ли поместиться Джек на двери рядом с Роуз, и пришёл к выводу, что в принципе мог. В других письмах было много о погоде, мультфильмах, снах и просто воспоминания типа «помнишь, когда ходили на Протоку…». И почти ничего про армию, будто не со службы писал.
В одном из писем две страницы занимал отрывок из поэмы Маяковского «Облако в штанах». Саша фыркнул: зачем? Что он хотел этим сказать? Так себе, конечно, выбор для чтения и совершенно неподходяще для письма ребёнку. Под письмами лежал сложенный вчетверо альбомный лист. Он развернул его и долго смотрел на карандашный портрет Филиппа. На рисунке он был гораздо моложе и все же легко узнаваем. А портрет глядел на него, пронзительно и насмешливо. Саша разорвал его на две части, сложил и снова порвал. Терзал его, пока лист не разлетелся мелкими клочками. Нельсон глядел на вандализм почти равнодушно и ловил лапой планирующие обрывки.
Покончив с портретом, Саша добрался до шкатулки. Замок оказался простеньким, открылся обычной отвёрткой. Под крышкой обнаружился вожделенный дневник, точнее, дневники. Сверху лежала вчерашняя тетрадь, а под ней целая стопка других, потёртых и потрёпанных, с помятыми углами и с наклейками на обложках.
Вынув всю стопку, он прижался спиной к мягкому бортику кровати и, сидя на полу среди ошмётков портрета, вытащил первую попавшуюся тетрадь и открыл. Настя ставила даты, но то, о чём она писала, порой касалось событий прошлого. Будто она анализировала их спустя время, пыталась понять уже взрослым сознанием. Как выяснилось из записей, это задание ей дал психолог, к которому она ходила после рождения Саньки. Он ещё считал, что это пустая трата времени и денег. Семейный психолог настаивала, чтобы они ходили вдвоём, но он сразу отказался.
Старая тонкая тетрадка, судя по почерку, рисункам и самим записям, действительно заполнялась в детстве. Её он сразу отложил. Искал другое. Пролистал ещё две, вчитался в выделенный сердечками фрагмент.
В пять лет я искала золото. Привезли уголь для печки и вывалили прямо во дворе, на забетонированной площадке рядом с кухней. Тогда ещё не было газа, растапливали дровами и топили углём. В котельной всегда стояло наполненное доверху чёрное ведро, и периодически кто-то бегал подсыпать уголь. Но ночью некому было следить за отоплением, и под утро в доме становилось очень холодно, даже нос замерзал. Я накрывалась с головой и дышала под одеялом, чтобы согреть лицо.
В тот год уголь только привезли, здоровенными глыбами, его сначала нужно было разбить кувалдой, только потом запихивать в печь. Обычно этим занимался папа, но в тот год помогали Лёшка и Филипп, а я подсказывала, какие куски долбить в первую очередь. Выбирала те, что блестели полоской слюды или переливались бензиновыми разводами. Думала, что там спрятано золото.
Филипп колотил по углю кувалдой, а я копалась в осколках и каждый раз разочарованно вздыхала. То, что в огромном куске так заманчиво сверкало, в маленьких камешках едва поблёскивало. Это я сейчас знаю, что золота там не было, и Филипп знал, но не рушил мою сказку, молча и послушно колол золотоносную руду.
Саша не стал дочитывать, пролистал дальше, наткнулся на свежую запись:
Сегодня купила пузатый заварочный чайник. Стеклянный, прозрачный. Можно заваривать чай шариками, и он будет распускаться, как цветок. Старый не разбился. Но я купила новый. Так странно. Глупо, наверное, но жутко приятно купить что-то не потому, что надо, а потому, что захотелось. Саша не ограничивает меня в деньгах, да и Лёшка подкидывает, но всё равно хочется иметь свои. На чайник, на подарки. Хочу выйти на работу, желательно по специальности, а в идеале хочу быть агрономом. В «Сад-Гиганте».
Там сейчас большие перемены. С тех пор как умер Кладь[33], многое изменилось. Новая эпоха. Хотя изменения начались ещё при нём, в Ингушетии появился ещё один «Сад-Гигант» с крупнейшим в стране холодильником, новый акционер, не нашенский, не Кубанский, теперь всё будет через Москву.
Дедушка Витя в шоке, переживает, что это начало конца для славянского сада. Новые акционеры, новые правила. От таких перемен часть старожилов ушла. Он паникёр, терпеть не может всё новое. Когда только появились интенсивные сады, говорил почти то же самое, что это конец, потом ругал теплицы и кормовую землянику. А потом сам же страдал, когда теплицы закрыли и перестали выращивать землянику. Возможно, не так всё плохо, как он думает. Но то, что Кладь умер — это действительно настоящая трагедия, не только для его семьи, но и для «Сад-Гиганта».
Дочитав запись, Саша отложил дневник и нахмурился. Он не хотел, чтобы Настя выходила на работу, тем более в Славянске. Как она вообще себе это представляет? Поедет туда жить? Будет кататься каждый день? Ну да, три часа в день только на дорогу, и это если без пробок.
Хлопнула входная дверь, в коридоре послышались шаги.
Саша едва не выронил дневник. Судорожно принялся запихивать письма и тетради обратно в тумбочку.
— Саш, ты дома?
— Дома!
Он собрал обрывки портрета, тоже засунул в тумбу и плотно закрыл дверцу.
Вышел из спальни, когда мама уже разулась. Принял у неё пальто и повесил на крючок.
— Голова разболелась, решил отдохнуть.
— Ты бы к врачу сходил. — Она потёрла руки и приложила ладонь к его лбу. — Температуры нет. Настя уехала?
— Пару часов назад.
Мама разобрала сумку и начала готовить ужин. Саша вернулся в спальню, проверил, хорошо ли спрятал Настины записи, и открыл ноутбук. До вечера работал дома, перезванивался и переписывался, изучал документы по делу, над которым работал. А в голове крутились строчки из Настиного дневника. Пока он не нашёл ничего предосудительного, только подтверждение того, что и так знал. В детстве она была сильно привязана к Филиппу, но, судя по записям, он её не любил, опекал, считал ребёнком. Всё-таки разница в возрасте у них значительная.
Поужинали вдвоём под аккомпанемент бубнящего телевизора. Последнее время мама завела привычку слушать новости, а с середины декабря всё переживала, завёл ли он новую банковскую карту «Мир». И опять он слушал её рассеянно, вспоминал прочитанное.
— Может, вам о втором ребёнке подумать?
— Что? — Саша слышал голос, но смысл пролетел мимо его сознания.
— Я говорю, не хотите завести ещё одного ребёнка? — повторила Лариса Кирилловна.
— Мы пробовали. Пока не получилось.
— Жаль. Санька уже подрос.
Саша не ответил. О втором ребёнке абсолютно не думалось. Не сейчас.
Он рано лёг спать, снова пригодился предлог про больную голову, расстелил кровать, но не уснул. Таращился в потолок, разглядывал сверкающие фиолетовые огоньки. Весёлые, ликующие, предвещающие праздник и длинные выходные. В январе они собирались на два дня съездить в Сочи. Наконец-то отдохнуть вдвоём.
Словно киноплёнку, он прокручивал в голове восемь лет брака. В себе он не сомневался, Настю он совершенно точно любил. Не всё ему в ней нравилось, он ужасно ревновал к её прошлому, к семье. Порой бесила её привычка жалеть всех подряд и таскать домой больных животных. У них они не задерживались, переезжали в Славянск, но она упорно приносила новых. Порой Настя уплывала мыслями далеко-далеко, задумывалась о чём-то и не слышала, когда он к ней обращался, приходилось повторять по несколько раз. Ненавидела вставать рано и, если её поднимали утром, обычно бурчала и передвигалась, как зомби. И всё равно он её любил. А она его?
Повернувшись на бок, он включил прикроватный светильник и снова открыл тумбочку. Не глядя, нащупал тетрадки и достал сразу несколько штук. Совесть молчала, её без следа смыло любопытством и горючей ревностью.
Настя писала интересно, на третьей странице Саша поймал себя на мысли, что увлёкся её дневником, будто художественной книгой. Она рассказывала про Вику, переживала, что у той никак не складываются отношения с мужчинами. Виделись они нечасто, но постоянно созванивались. Одно время он подозревал, что нравится ей, но она совершенно точно была не в его вкусе. Слишком шумная и яркая. Ещё больше Настя волновалась за Веронику. После развода с Артёмом прошло уже два года, новый муж пока не объявился, Настя надеялась, что этот период затянется, боялась, что в следующий раз ей встретится какой-нибудь уголовник или маньяк.
Он сильно удивился, узнав, что летом Настя собирается в Крым. Они ни разу не обсуждали отпуск у моря. Периодически ездили в Анапу или в Витязево, но без ночёвки. Он всё время работал и не мог оставить дела, обещал, что позже они обязательно отдохнут и не в задрипанной Анапе, а на нормальном море, может, даже Средиземном. А Настя хотела в Крым, точнее, в Эльтиген, о котором он даже не слышал.
Дедушка Витя много рассказывал про море в Крыму, он там по молодости часто бывал, а папа вообще учился в Керчи на автомеханика и ездил в Эльтиген. Не знаю, почему именно туда, но название так и отпечаталось в голове, будто синоним райского места. Когда по телевизору показывали рекламу шоколадок «Баунти» с бирюзовым морем, белым песком и падающими кокосами, я была уверена, что это и есть Эльтиген.
Теперь можно в Крым, тем более на пароме, Санька будет в восторге!
Саша взял другую тетрадь, пролистал. Зацепившись за имя Филипп, остановился. Настя писала про свадьбу Оли. Короткими фразами, обрывочными, не похожими на предыдущие записи. Словно каждое предложение стоило больших усилий, и она выцарапывала их на камне ногтями. Страницы сморщились, кое-где буквы распылись, судя по всему, Настя плакала, когда писала эти строчки:
Они такая красивая пара.
Оля звонила, я не взяла трубку.
Прошло всего три дня со свадьбы, а я реву, не переставая.
Когда уже во мне закончится жидкость?
Почему так больно?
Они будут жить у Филиппа.
Звонил Филипп, я ответила.
Нельзя, чтобы кто-нибудь узнал о моих чувствах. Нельзя.
Я выбросила его часы.
Ночью с фонариком копалась в мусорном баке. Вика меня обматерила.
Саша выпрямился, поправил ворот футболки, дышать стало трудно, будто он глотнул горячего воздуха вместе с песком. Судя по датам, записи приблизились ко дню их знакомства. И здесь ещё был Филипп. Он провёл пальцем по срезу тетради, впереди было больше половины. Хотелось ускориться и быстрее прочитать всё, что осталось, но при этом пугала мысль о том, что он там обнаружит.
Следующую запись Настя сделала, когда они уже поженились и родился Санька. Откровенно и подробно рассказала о том, как забыла кольцо в квартире Филиппа. Саша бросил дневник, словно горячий уголь, прошёлся по комнате. Его взгляд снова наткнулся на раскрытую тетрадь в овале жёлтого света и сверкающей гирлянды. Что ж, он получил подтверждение. Настя ему изменяла. Она сказала, что забыла кольцо у Вики. Через неделю снова надела, и больше он не вспоминал об этом и совершенно точно не подозревал, что в тот день стал рогоносцем.
Несколько страниц Настя кляла себя за слабость, обзывала потаскухой, проституткой и тварью. Но боль Саши от её самобичеваний не уменьшилась. Тем более, судя по следующим записям, это повторилось. И не один раз. Он дочитал тетрадь до конца. В сентябре 2011 года она дала себе слово, что этого больше никогда не случится. Больше всего переживала о Саньке, а не о том, что изменила.
Саша вскочил, не включая свет, наугад вытащил из шкафа одежду. В коридоре надел куртку, схватил ключи и выбежал на улицу. Уже под колким снегом понял, что понятия не имеет, куда и зачем идёт. Просто не мог видеть вещи, которых касалась Настя, сидеть на кровати, на которой они вчера занимались любовью. Оказывается, она изменяла ему. И то, что закончилось это четыре года назад, ни капли не уменьшало его гнев и боль.
Он поднял воротник, нахохлился и побрёл по улице. Шёл не глядя, лишь бы идти, прокручивал в голове воспоминания их семейной жизни. Когда родился Санька, у них начались проблемы. Почти год они не занимались сексом. Она уставала, он тоже. Потом лечилась и не подпускала его к себе. А когда наконец они снова начали спать в одной постели, она была холодной, удовольствия не получала и даже не пыталась притворяться. И всё равно он не пошёл на сторону искать утешения у других женщин. Он ждал, когда она оттает. Господи, как дурак радовался, когда всё у них наладилось. Оказывается, тогда она перестала бегать к Филиппу и раздвигать перед ним ноги.
Бездумно и рассеянно Саша брёл, пока не наткнулся на круглосуточную забегаловку. Грязную, замызганную пивнуху для алкашей. В обычный день он никогда бы не зашёл в такое место, даже если бы понадобилось в туалет. Но сейчас ему было всё равно, где искать анестезию.
Домой он вернулся он под утро. Мама ещё спала. Встретил его Нельсон. Саша хотел его погладить, но вспомнил, что это Настин кот, и его накрыло волной злости. Он отпихнул ластящегося Нельсона ногой и прогнал:
— Пошёл вон.
Стараясь не шуметь, Саша пробрался в спальню и не раздеваясь завалился на кровать. Думал, после бессонной ночи вырубится за одну секунду, но, оказавшись в горизонтальном положении, слова таращился в потолок и думал о непрочитанных дневниках.
А может, ничего не закончилось? Дала слово, но не сдержала. И не в Москву ездила, или в Москву, но не одна? Он нашёл непрочитанные тетради и снова открыл, удивляясь собственному мазохизму. Зачем он это делает? Неужели ему недостаточно больно?
Пролистав тетрадь, он нашёл майские записи 2014 года. Настя ездила в столицу в феврале, но с конца зимы и до конца весны ничего не писала. Он помнил, как тяжело ей было в тот период, она много плакала, заботу о Саньке практически полностью скинула на его маму. Почти всё время была в Славянске, в яблоневом саду.
Ему сложно было понять её горе. Олю он лично не знал. Пару раз говорил с ней по телефону, если она не могла дозвониться до Насти, и общался по скайпу. Ну и в клипах он её видел, воспринимал скорее как человека из телевизора, а не сестру Насти. Реальную, обычную, живую. Тогда ещё живую.
Он сощурился, придвинул тетрадь, взгляд никак не хотел фокусироваться на строчках, буквы расплывались и убегали.
В аэропорт меня отвёз Филипп. Это получилось случайно. Он был в Краснодаре, мама передала Саньке старые игрушки Лёшкиных мальчишек и иллюстрированную энциклопедию про динозавров, а я сказала, что собираюсь в аэропорт. Не удалось отвертеться. Хотя предпочла бы не находиться с ним в одной машине. Это до сих пор сложно.
Понимаю, это глупо и неправильно, но мне тяжело видеть его с Ксюшей. А Маришку жалко. Филипп так мечтал о детях. После того как он признался, что Ксюша хотела отказаться от дочки, когда узнала о проблемах со здоровьем, я с ней даже разговаривать нормально не могу. Понимаю, не мне судить. Может, у неё была послеродовая депрессия, и всё равно очень жалко Маришку. Такая девочка хорошенькая.
Не знаю, как приступить к главному. Прошло уже три месяца, а я всё никак не могу поверить, что Оли больше нет. Иногда рука тянется позвонить ей, будто ничего не случилось. Чуть ли не каждое утро она присылала мне картинки, которые сама же называла пенсионерскими. Вроде котика с букетом цветов и анимированными блёстками. Я не удаляю нашу переписку, иногда перечитываю.
Оля встретила меня. Отвезла на квартиру. Её снимал для неё любовник, Камиль. Оля сразу же объявила, что он женат, и она прекрасно об этом знает. Вообще неприятный тип. Скользкий. Приехал как-то утром. Мы бродили в пижамах, лохматые и ненакрашенные. Он так на меня посмотрел, что захотелось помыться. Но первое время я убеждала себя, что это всё надуманное. Где я, где Оля! Она и без косметики красотка, мне до неё далеко. Но позже это повторилось, когда я зашла в ванную, Камиль схватил меня, полез целоваться. Я его оттолкнула и пригрозила, что всё расскажу Оле.
Он не испугался. Сам предложил:
— Рассказывай. Она тебе не поверит.
— Поверит.
— Значит, пойдёт жить на улицу.
Позже я всё равно рассказала Оле. Она расстроилась, обещала поговорить с Камилем.
К счастью, с ним мы не так часто виделись. Много гуляли по городу, Оля показывала мне свои любимые места, один раз я даже побывала на записи выпуска шоу, где она была в жюри. Это вообще не так выглядит, когда ты сидишь в зале.
Оля потом спрашивала:
— Понравилось?
Я честно призналась:
— По телевизору лучше. А сегодня я словно увидела изнанку вышитого узора с узелками и торчащими нитками. Лучше уж видеть узор.
— О, Настюха, ты опять выдаёшь цитаты. Но ты права. Иногда лучше не видеть оборотную сторону.
Говорили мы много. Но всё не то. Мне всё время казалось, что она хочет что-то спросить или рассказать, но сама себя останавливает. И о Филиппе мы тоже не говорили. Ни разу, хотя я уверена, были моменты, когда одновременно о нём думали. Не моменты, даже не минуты. Часы.
Когда я только приехала, Оля увидела синяк у меня на запястье и заволновалась.
— Муж тебя бьёт?
Мне было ужасно неловко. Я не смогла опровергнуть, потому что этот след действительно оставил Саша. Случайно. Я знаю, он не хотел сделать мне больно, просто не рассчитал силу.
Саша возмутился, отложил дневник. Прекрасно! Кому ещё Настя успела солгать, что он её бьёт? За восемь лет пару раз схватил за руку, один раз толкнул на эмоциях, но не сильно. Она даже не упала. Просто кожа у неё такая светлая, что любое прикосновение превращается в кровоподтёк. Он снова открыл тетрадь и продолжил читать.
Несколько раз Оля старалась выпытать у меня, бьёт ли меня муж? И как бы я ни отрицала её догадки, она не верила. Кивала, но я видела, что не верит. Догадываюсь почему. У неё тоже были синяки. И не просто следы на запястье. Много. На спине, на ногах и на шее, разной степени синевы. Она объясняла это танцами. Там и падаешь, и партнёр может переусердствовать, а поддержек много.
Перед отъездом мы с ней поссорились из-за Камиля. Он снова подкатывал ко мне, Олю назвал «потасканной шалашовкой», предлагал мне если не содержание, то разовую выплату, такую, что мне в своей провинции и не снилась. Я умоляла её уйти от него, уехать со мной в Краснодар, но она не хотела возвращаться домой.
Она проводила меня в аэропорт. Обнимала, много шутила, подарила брелок с яблочком. Помню, она торопилась, вечером у неё был эфир, я не хотела её задерживать. Если бы знала, что вижу её последний раз, ни за что бы не отпустила.
Всё случилось, когда я летела домой. Самолёт приземлился, а вечером я узнала, что Оля попала в аварию. Камиль выжил, насколько я знаю, он сейчас в инвалидном кресле. Одной ноги лишился и что-то с позвоночником, а Оля не выжила.
В апреле он звонил. Номер, видимо, скопировал из Олиного телефона. Он говорил о ней гадости, а я слушала. Обвинял её в аварии, поливал грязью, а я слушала. Угрожал мне и всей моей семье, а я слушала. Ведь он последний, кто с ней общался, кто видел её живой.
В Москву ездили родители. Привезли коробку с её вещами, разрядившийся телефон с треснутым экраном и фото нашей семьи в рамке, снимали на Лёшкино совершеннолетие. Хороший был день.
Яблоню посадили в конце марта, и она зацвела уже через месяц.
Мне нужно это яблоко.
Записи закончились, но Саша не сразу закрыл тетрадь. С Настей они не обсуждали смерть её сестры. Он видел, что ей больно, и старался лишний раз не напоминать. А оказывается, она всё равно помнила. Каждую минуту помнила и нуждалась в поддержке. Как в такие тяжёлые моменты понять, что нужно? Молчать или, наоборот, разговаривать с тем, кто проживает горе? Тормошить его воспоминаниями или делать вид, что ничего не случилось?
Сон накрыл его с рассветом. Он провалился в него, словно в выгребную яму с едкими кошмарами. Не переоделся и не собрал разбросанные по комнате тетради. Кое-как привёл себя в порядок, пообедал и стал ждать возвращения Насти из Славянска.
Когда они вошли в квартиру, он сидел на кухне за ноутбуком. Санька разулся и сразу же кинулся к нему обниматься.
— Дедушка подарил мне камарозавра, а он, между прочим, относится к завраподам.
Саша обнял сына, чмокнул в макушку.
Настя тоже заглянула в кухню.
— Привет, мама тебе шарлотку передала. Ещё тёплая.
Он закрыл ноутбук, встал.
— Где ты забыла кольцо?
— Кольцо? — Настя растерялась. Посмотрела на свою правую руку. — Вот оно.
— В 2011 году, в январе, где ты забыла кольцо?
По лицу Насти он всё понял. И самое главное, она поняла, что он всё знает, но почему-то словно на автомате попыталась солгать:
— У Вики. — Голос дрогнул, румянец хлынул сразу на щёки и на шею.
Саша сделал ещё один шаг и с размаху отвесил ей пощёчину.
— Ещё раз спрашиваю, у кого ты забыла кольцо?
От удара Настя едва не упала, зашаталась и схватилась за лицо. Из глаз потекли слёзы. На кухню вбежал Санька. Увидел, что мама плачет, и кинулся к ней, но Саша поймал его за руку и толкнул в коридор.
— Иди в свою комнату.
Санька замер в проёме. Увидел следующую пощёчину и закричал.
— Папа, не надо! Маме больно!
— Больно ей? А так? — Он ударил ещё раз. То, что Настя не защищалась и не оправдывалась, окончательно вывело его из равновесия. — Ты говорила, что я бью тебя? Вот теперь ты узнаешь, что значит, бью. Теперь это не ложь. Радуйся и жалуйся с чистой совестью.
Настя наконец шелохнулась.
— Не надо при Саньке.
Саша схватил её за руку. Развернул лицом к сыну и, взяв пятернёй за волосы, встряхнул.
— Твоя мать потаскуха. Ты знаешь, что такое потаскуха? Она спала с другим мужчиной. Променяла нас на него.
Настя дёрнулась. Вырвалась из захвата и побежала в спальню. Саша ринулся за ней, а за ним бежал Санька, истошно ревел и хватал за ногу.
— Папа, не надо! Пожалуйста, не надо! Она больше не будет!
У кровати Настя замерла. Несколько секунд рассматривала разбросанные по комнате тетради, шумно вздохнув, развернулась к нему лицом.
— Я уйду.
— Ты думаешь, всё так просто?
Он подобрал дневник, снова замахнулся, но ударить не успел. В комнату вошла Лариса Кирилловна и схватила его за руку.
— Саша! Что происходит?
— Мам, не вмешивайся!
Лариса Кирилловна выпустила руку, обошла его и, встав перед Настей, закрыла собой.
— Ты с ума сошёл? Что тут творится? В подъезде слышно, как орёт Санька.
— Мам, ты не знаешь, кого защищаешь! Уйди по-хорошему.
Лариса Кирилловна не сдвинулась, смотрела на него с недоверчивым ужасом и осуждением.
— А то что? Ты и меня ударишь?
Он не ответил. Отступил к двери. Зацепив Саньку, пулей вылетел из квартиры в одном свитере. На улице растерянно огляделся. Снова пошёл снег, сыпал крупными влажными хлопьями. Саша забрался в салон своей машины, припаркованной у подъезда. Сначала просто сидел, сложив руки на руле, потом завёл мотор и поехал в забегаловку, в которой провёл предыдущую ночь. Снова пил. Много. Вроде даже подрался с завсегдатаями. Когда под вечер вернулся домой, Насти уже не было. Саньку она забрала с собой. Исчезла и сумка, которую она даже не успела разобрать после приезда из Славянска.
На кухне сидела Лариса Кирилловна и сосредоточенно пила холодный чай. Не поворачиваясь, спросила:
— Тебе налить?
— Налей.
— Только начала в душ. От тебя несёт как из помойного ведра.
Но он развернулся и снова ушёл из дома, в этот раз не забыл надеть куртку.
Сутки он провёл словно в дурмане. Его разрывало на куски от бессилия и злости. Мама пыталась с ним поговорить, но оттолкнул её и снова ушёл. Проснулся в подъезде. Причём не в своём. Дрожа от холода и кривясь от похмелья, добрёл домой. В этот раз всё-таки принял душ и сразу же уснул.
Проснулся с тяжёлой головой, вымотанный до онемения. Оглядел комнату. Дневники Насти больше не усеивали пол.
— Мама!
В комнату вошла Лариса Кирилловна, протянула ему стакан с водой и таблетку.
— Выпей.
— Куда они уехали?
— В Славянск. — Она погладила его по голове и обняла. — Саш, я представляю, как тебе больно.
— Ничего ты не представляешь. Твоя Настенька, хорошая девочка из приличной семьи, изменила мне. Нет, не так. Изменяла мне два года. Таскалась к этому Черных, спала с ним, а потом приходила домой и готовила ужин. Улыбалась как ни в чём не бывало. Целовала Саньку, пила с тобой чай. Со мной спала. После него, со мной!
— А Санька… твой?
— Мой. Но я всё равно сделаю тест.
Тридцать первого декабря он поехал в Славянск. Привёл себя в порядок, оделся во всё свежее или новое, тщательно побрился. Купил две коробки конфет, Саньке — набор с раскопками динозавров. Приехал ближе к вечеру, но за стол ещё не сели. Кухня кипела. На ней толклись сразу несколько поколений Антоновых. В большой комнате около ёлки накрыли стол. На нём уже стоял графин с компотом, правда, ополовиненный, и поднос с бутербродами. Их тоже уже подъели и оставшиеся распределили по всей тарелке, чтобы закрыть прорехи и создать видимость полного блюда. У телевизора сидели сыновья Алексея, судя по их кривляньям, играли в крокодила. Причём вот так вдвоём, без компании. Всем возможным друзьям они предпочитали общество друг друга.
Санька расставлял на полу динозавров и старательно обучал Сати премудростям палеонтологии.
— Это игуанодон — растительноядный динозавр.
— Ганадон?
Сыновья Вероники отвлеклись от телефонов и громко засмеялись.
— Ага. Он самый.
На диване сидела смутно знакомая девочка, она рисовала фломастерами на собственной ладошке. Саша припомнил, что в Большом доме почти год живёт семья, приехавшая из Донецка. Вроде бы дальние родственники Василисы Александровны. Приехали с ребёнком, то ли Валей, то ли Викой.
Первой Сашу заметила Полина Андреевна, обняла, всплеснула руками.
— Надо же! Настя не говорила, что ты приедешь. Как хорошо! — Принялась стягивать с него пальто.
— А Настя где?
— Убежала за горошком. Представляешь, забыли? Проходи. Мужчины во дворе, огонь разводят для мяса.
— Можно я руки сначала помою. — Он протянул коробки конфет. — Это вам.
Судя по радушию, с каким его приняли, Настя не рассказала об их ссоре.
Полина Андреевна обрадовалась:
— Мои любимые, с марципаном. Спасибо. Как добрался? Там такой гололёд. Видел, Настюша как упала? Ужас, я как увидела её лицо, чуть в обморок не упала.
Саша промолчал. Сейчас ему было стыдно, что он не сдержался. К тому же появилось неудобное чувство вины, совершенно лишнее, учитывая, что это она ему изменяла. Как будто он уже её наказал и не имеет права дальше злиться.
Санька обрадовался ему, хотя в его взгляде промелькнул страх. Настя кивнула и сразу же сбежала на кухню. Во второй раз они увиделись на праздничном застолье. Людей было столько, что беседы велись одновременно на разных концах стола, разливали шампанское, вспоминали уходящий год. Саша наблюдал. Отвечал, если к нему обращались, но все больше молчал.
В основном собрались родственники, но были и друзья. Рядом с Настей сидела Вика, почти напротив него расположился Филипп с женой. С его стороны стоял детский стульчик. Марину втиснули в ворох подушек, она играла разноцветными пластиковыми шариками и что-то мычала. Понимал её только Филипп.
Саша перевёл взгляд на Саньку, он уже поел и увлечённо выдалбливал из куска прессованного песка фальшивые кости динозавра. К горлу снова подкатила злость, горькая и горячая, чуть приправленная постыдным злорадством. У Филиппа родился ущербный ребёнок.
Тётя Тамара встала и подняла бокал.
— У меня тост.
Антоновы чуть примолкли, тоже подняли бокалы и приготовились слушать.
— Пусть следующий год пройдёт мирно. Это самое важное. — Она перевела взгляд на родственников из Донецка. — Быстрее бы всё это закончилось. В общем, за мир!
— За мир! — подхватили со всех сторон.
Дед Витя уверенно заключил:
— В следующем году всё будет нормально.
— Дай Бог!
Допили шампанское, достали следующую бутылку. Пробка вылетела громко, со звучным хлопком, и попала в потолок. Валя тут же залезла под стол и громко заплакала. Полина Андреевна объяснила:
— Она боится громких звуков, особенно таких, похожих на взрывы.
Беседу быстро перевели в безопасное русло, только на дальнем конце стола, где сидел дед Витя, всё ещё обсуждали политику.
Саша сам себе налил полный бокал и встал.
— У меня тоже тост. Давайте выпьем за Вику. Не везёт ей с мужчинами. Наверное, потому что её много. Во всех смысла. Энергии много, а не то, что вы подумали. За деда Витю тоже нужно выпить. Он сад любит, больше чем собственную семью, пусть его яблони плодоносят без перерыва. — Саша повернулся к Веронике, выждал, когда она поймает его взгляд, и продолжил: — А ещё давайте выпьем за Веронику. Добрая душа. Вечно подбирает бездомных мужчин. Сколько их уже было? Пять? Шесть? Неважно. Чем хуже, тем лучше. Уголовника вроде пока ещё не было. О! Кстати, это у них семейное. Она подбирает ущербных мужей, а Настя ущербных котов. — Наконец, он повернулся к Насте, смотрел на неё прямо, не моргая. — Настя наша — святая женщина. Любого уродца жалеет, чистая, светлая. Святая! Я уже говорил, да? Очень чисто и очень свято раздвигала ноги перед другим мужиком. Ну, вы, конечно, знаете перед кем, я один не знал.
Антоновы застыли в гробовой тишине. Саша хотел ещё рассказать про Тихона и Виталика, в дневнике ещё, кажется, было про бабушку Василису. Не успел. Его дёрнули за плечо и грубо вытолкали в коридор, а из коридора на улицу. На лестнице он споткнулся и упал прямо в снег, сверху на него приземлились пальто и шапка.
— Иди, пока Фил тебя не убил.
На угрозу ему была наплевать, но находиться здесь среди этих лицемеров стало тошно. Они все знали. Всегда знали. И приглашали Черных в дом, зная, что он спит с его женой. Может, даже тут спал, под этой крышей.
Отряхнув пальто от снега, он надел его, подобрал шапку и направился к машине. Бесцельно катался по городу, останавливался в безлюдных местах, орал, колотя кулаками руль, и снова заводил мотор. Около трёх часов ночи подъехал к дому Антоновых. Настя ждала его на террасе. Закутавшись в объёмное мужское пальто, больше похожее на шинель, стояла на ступеньках. Её глаза слезились, нос замёрз и покраснел. Она шмыгала им и прятала в воротник.
Саша приблизился к лестнице, замер в нескольких шагах.
— Санька — мой сын?
— Твой.
— Значит, я его заберу. Своего жилья у тебя нет, ты ни дня не работала, ты изменяла мне, имея новорождённого ребёнка. А ещё у меня есть связи, а у тебя нет. Санька тебе не достанется. Учти, я сделаю всё, чтобы тебя лишили прав.
Он развернулся и пошёл к машине. В спину полетело запоздавшее извинение:
— Прости.
Он не оглянулся. Больно было три дня назад, больно было вчера, а сегодня он уже ничего не чувствовал, кроме разочарования и усталости.