9 глава. Я — это ты, ты — это я
Лето прошло, и наступили холода.
Но всё равно мне нужна ты одна.
Вряд ли поймёт тот, кто не любит и не ждёт,
А за окном снег идёт, снег идёт, но…
1999 год
Оказывается, новорожденные дети, пускающие пузыри, обладают характером. Видят нечётко, совсем не говорят, лежат неподвижной колбаской, но уже демонстрируют нрав. Хотя нрав был только у Демида, у Платона, скорее, ровное хорошее настроение. Вероника склонилась над кроваткой и улыбнулась. Двойняшки, но такие разные. Платон — маленький розовощекий пухляш с белесыми бровями и ресницами. Чуть тронешь пальцем, сразу появляется красное пятно. Лицо простое, открытое и незатейливое. Так и хочется его назвать колхозничком. Демид смуглый, чернобровый и спинка мохнатая, как у котёнка. Глазищи чёрные, а лицо интересное, иноземное. Натуральный черкес. И ни один из них не похож на своего отца.
Ей так хотелось затискать детей, но они крепко спали, и она разглядывала их малюсенькие носы и уши, похожие на розовые пельмешки. Ждала и ловила малейший намёк на пробуждение.
Имена сыновьям она придумала ещё в детстве, когда играла в куклы. Муж не спорил. Казалось, ему всё равно, назови она их хоть Совок и Тапок. Главное, у детей была его фамилия, и молодая семья поселилась отдельно от родителей. Это условие он поставил сразу, несмотря на то, что Антоновы предложили свободные комнаты в Большом доме. Вероника согласилась с супругом. Ей хотелось свить своё гнездо, быть единственной хозяйкой и завести собственные традиции. Теперь она Петрова, а не Антонова. Мужняя жена и молодая мама двойняшек. В роду Антоновых уже рождались двойни. У дяди Лёхача был брат, он родился слабеньким и не выжил, у прабабушки Клавы тоже была сестра-близнец. Она навсегда осталась в концлагере. Вероничка их обеих никогда не видела, они умерли задолго до её рождения. Но дед Витя о них рассказывал, сидя у их яблонь в Живом саду.
Петровы уехали не далеко, остались в городе и поселились за сад-гигантовской Аркой, разделяющей Славянск и посёлок Совхозный, в саманном старом домике, доставшемся мужу в наследство от бездетной тётки. Этот дом два года стоял нежилой, дряхлел и покрывался паутиной. Вероника почти год приводила его в порядок: драила, белила, красила. Перед родами дошила шторы и завела кошку. Точнее, кошку завела для неё Настя, назвала её Торпедой и повесила на шею красный бант, скрывающий облезлую после лишая шею.
Мама и бабушка приезжали каждую неделю, помогали по хозяйству, привозили котлеты и домашнюю лапшу и каждый раз намекали, что двери двух Антоновских домов для неё всегда открыты. Вероника благодарила за помощь и напоминала, что она теперь Петрова. Жена и мать. И вообще, ей прекрасно живётся в новом доме. Пусть он косой, окна в одно стекло и потолки низкие, зато свой.
Жаль, пока нет коляски, чтобы гулять с детьми на улице. Семейную раритетную увели из сарая в начале девяностых. Настя была последней, кто на ней катался. Не имея возможности оставить детей, Вероника наблюдала жизнь из окна. Погода стояла снежно-хрустящая и солнечная, непривычная для кубанского февраля. Впервые за зиму выпал настоящий пышный снег, а не колючая манка. Притоптанные дорожки так и влекли гулять.
Мимо прошёл сгорбленный лохматый мужик, приостановился, оглядел их дом сощуренным взглядом, словно искал, чем поживиться. Вероника невольно отпрянула, хотя через тюль он не мог её разглядеть. Ну её, эту коляску! Нехорошее время для прогулок: и бандюки развелись, и гастарбайтеры распоясались. То и дело в отделениях вспыхивали недовольства и драки.
Платон закряхтел и приоткрыл глаза. Вероника решила, что это сигнал, можно брать его на руки и тискать. Мама говорила, что она не понимает своего счастья. Дети ей достались спокойные, спят хорошо и подолгу, нужно радоваться и пользоваться возможностью заниматься своими делами.
Вероника и занималась. Успевала и поспать, и приготовить обед, и выдраить до блеска небольшой домик. Будучи беременной, она доучилась до зимней сессии и взяла академический отпуск. Планировала вернуться в институт через год и всё-таки получить специальность учителя начальных классов. Поступала без желания, по маминой указке, но в процессе втянулась и училась с удовольствием.
Вероничка готовилась к замужеству чуть ли не с тринадцати лет, долгожданное предложение получила за месяц до того, как Лёшка вернулся из армии. А потом всё пошло не по плану. Свадьбу сыграли в начале июня, только под венец её повёл не Дима, а Сергей. Его лучший друг. А в остальном всё случилось, как она рисовала в мечтах.
Она обещала, что дождется старшего брата и дождалась. Лёшка и Филипп гуляли на её свадьбе в дембельской форме и перетянули на себя добрую часть внимания. Отвлекали гостей и веселили, пока она каждую секунду мечтала провалиться сквозь землю. Заученно объясняла свою угрюмость усталостью и машинально принимала поздравления.
Что ж, она хотела собственную семью. Осталось только сделать эту семью счастливой.
Хлопнула дверь, с работы вернулся Сергей.
— Вера, накрывай на стол!
Послышался топот, шелест пакета и глухой перестук алюминиевых банок. По пятницам он приходил немного раньше и почти всегда навеселе. Когда они гуляли в одной компании, он часто выпивал, но раньше это не беспокоило, молодой, весёлый и не её муж. Но, став супругой, Вероника поняла, что это не просто допинг для весёлого настроения, а образ жизни. На работу Сергей всегда ходил трезвым, его ценили, как хорошего специалиста, но вечером за ужином выпивал одну-две бутылки пива, а по пятницам отмечал окончание рабочей недели пивом покрепче, баночной «Балтикой девяткой» или «Охотой».
Несколько раз Вероника заводила неприятный разговор. Чувствовала себя неловко из-за того, что вообще поднимает эту тему и вроде как обвиняет. Сергей отшучивался и неделю заканчивал ужин чаем. Даже в пьяном виде он никогда не становился агрессивным и не поднимал на неё руку. И она уверяла себя, что его пристрастие к пиву — это просто невинная пищевая привычка. Да вот только пьяный Сергей был ей неприятен до отвращения.
Он не буянил, не повышал голос, был безобидным и даже весёлым. Но в нетрезвом виде мог сходить под себя или уснуть со следами рвоты на одежде. Естественно, пьяным Вероника Сергея к себе не подпускала даже для объятий. После брачной ночи почти сразу забеременела и избавилась от обязанности исполнять супружеский долг.
Удерживая Платона одной рукой, она выставила на стол хлеб и плов, хотела набрать воду в чайник, но увидела, как Сергей достал из пакета пару банок пива.
— У меня свой чай.
— Серёж, я же просила. Да и дети не любят, когда от тебя пахнет алкоголем.
— Вер, ну какой это алкоголь? Водица, почти святая. А детям вообще всё равно. Они меня даже не узнают ещё, да, Демид?
— Платон.
— Ну, Платон. Подрастут, буду с ними мужскими делами заниматься. Я и рыбу могу ловить, и футбол гонять. Скучно не будет.
Вероничка оставила чайник на столе и ушла в другую комнату. Пока возилась с детьми, думала, как справиться с «невредной пищевой привычкой» мужа. Может, попросить совета у мамы? Но как же стыдно признаваться, что Сергей пьёт, а она оказывается не так уж и счастлива в браке. Перед Сергеем она всё время чувствовала себя виноватой за нелюбовь. В благодарность старалась быть образцовой женой: всегда хорошо выглядела, вкусно готовила и лишний раз не спорила.
Платон снова уснул, Демид ещё кряхтел и таращился чернющими глазами в сторону окна. Вероничка тоже перевела взгляд. На подоконнике в несколько рядов стояли пустые банки из-под пива, некоторые целые, но большая часть напоминала металлические цветы. Настя и Оля, бывая у неё в гостях, вырезали из банок пепельницы. Располосовывали металл и накручивали ленты на карандаши. Получалось красиво.
— Нравится?
Демид, естественно, не ответил. Вероника включила радио и легла между детьми. Пока играла музыка, а потом и шла передача по заявкам, из кухни несколько раз донёсся хлопок открываемой банки.
Она смотрела на низкий потолок с трещиной посередине и прокручивала в голове события прошлой весны. Как так вообще получилось, что Дима — первая и единственная любовь — бросил её чуть ли не перед свадьбой? Она никогда ему этого не простит. Не простит и не забудет. Предложение его другу Вероника сделала сама. Не из желания отомстить и удержать лицо, скорее, от отчаяния. О симпатии Сергея она всегда знала. Но, будучи лучшим другом Димы, он держал дистанцию, только смотрел очень уж красноречиво. Согласился жениться сразу, но его дружба с Димой, естественно, рухнула. А у Веронички рухнула жизнь.
После шести месяцев самоедства и тоски она твёрдо решила стать счастливой. Назло всем. У неё теперь самая настоящая семья, дети, дом. Сергей не плохой человек. Его обещают повысить на хлебозаводе, он любит её и детей, а с пивом они что-нибудь придумают. В конце концов, не наркоман и не вор, а пиво не водка.
До родов Вероника дважды в месяц приезжала в Большой дом навестить дедушку Стёпу. Все члены семьи по очереди развлекали его, читая газеты и беседуя, правда, разговоры эти больше напоминали монологи. В июле у дедушки Стёпы случился инсульт. Отнялась правая половина тела и речь. Ему выделили комнату дяди Лёхача и постоянно навещали, не давали скучать. Жена дедушки умерла ещё в 1978 году, а единственный сын перебрался в США. Писал письма, но последнее время всё реже. О проблемах со здоровьем отца ему, конечно, написали, но ответ ещё не вернулся из-за океана.
До инсульта дедушка Стёпа жил в поселке Садовом, был бригадиром, а потом пчеловодом. Его кочующая пасека путешествовала по всем отделениям, после цветения садов, обычно перемещалась на разнотравье и поля подсолнечника. Он обожал цветущие деревья и сладкое жужжащее одиночество. Раз в год, обычно после первого медосбора, приезжал в Большой дом, трепал за щёки двоюродных внуков и привозил от «зайчика» большую трёхлитровую банку мёда.
Зимой мёд засахаривался и превращался в шершавый сладкий камень. Они скребли его ложками и рассасывали медовую стружку. Пчелиный воск дедушка Стёпа продавал Матане, на нём она отливала испуг, из него же мастерила свечи. В детстве Вероника думала, что эти свечи «испуганные» и содержат страхи тех, кому Матаня гадала. Она до сих пор помнила эти страшилки. Лёшка и Француз обожали пугать малышню, зажигали свечи и в свете пляшущих огоньков корчили жуткие рожи.
К поездке Вероника готовилась с самого утра. Собирала вещи и постоянно поглядывала в окно. Когда напротив дома остановилась чёрная иномарка, она не сразу сообразила, что это за ней. За рулём был Француз, а на переднем сиденье — Лёшка. Он помог погрузить вещи и взял Демида, укутанного в тёплые пелёнки, ей достался розовощекий Платон. Всю дорогу Вероника уговаривала себя, что едет навестить дедушку Стёпу. Она злилась, что её так влечёт домой, что она никак не может оторваться от антоновского родового древа и тянется душой и сердцем к Живому саду.
Её ждали. На террасу высыпала вся семья, из Большого дома пришли бабушка и дедушка. Тут же забрали детей и принялись сюсюкать:
— Демидушка, какой котик смугленький.
— А Платон ну вылитый Мишка в детстве, и глазюки серо-зелёные, антоновские.
Дед Витя скривился.
— Тьфу, что за имена такие?
Арина оглядела улицу:
— А муж твой где?
— На работе. Он за мной вечером приедет.
— Хорошо, Миша куру зарубил, положу вам свежего мяса и яиц.
Засуетились, усадили пить чай. Вероника оглядывалась, искала беспокойным взглядом детей. Полина непритворно оскорбилась:
— Ты напоминаешь Селёдку. Когда её котят на руки брали, она шипела и царапалась.
— Непривычно как-то, — оправдалась Вероничка.
Настя придвинула к ней тарелку с поджаристыми вафлями.
— Попробуй. Это я сделала. Тебе.
— Спасибо.
Вероника ела и благодарила. Её ждали, готовились к встрече, старались угодить и скучали.
После плотного обеда она оставила детей маме и пошла в Большой дом, навестить дедушку Стёпу. Он не спал, увидев её, моргнул и скосил взгляд на тумбочку. Вероника взяла «Аргументы и Факты», но не села, бегло оглядела комнату, переставила на комоде стакан и графин, выровняла кружевную салфетку.
— Как у вас настроение? Что сегодня читаем? — Она принялась листать газету, когда дедушка Стёпа кивнул, остановилась. — Фигурное катание? Ну ладно.
Победителем в мужском одиночном катании стал 18-летний чемпион Европы и мира прошлого года Алексей Ягудин. Кроме него за первое место боролись ещё два представителя питерской школы фигурного катания — Алексей Урманов и Евгений Плющенко.
Читая статью, Вероничка бродила по комнате, останавливалась, неосознанно поправляла то стул, то покрывало, у окна выровняла складки штор и перескочила взглядом с одной статьи на другую, в этот раз о футболе. На улице снова пошёл снег, крупный, как слипшийся тополиный пух. На фоне белых сугробов ярко выделялось чёрное пальто Филиппа и алая куртка Насти. Они вдвоём лепили снеговика. Уже соединили два шара, Филипп катал последний для головы, а Настя всовывала в снежную руку ветку. Они переговаривались и смеялись. Филипп скатал снежок и бросил в спину Насти, попал в помпон на шапке. Она отряхнулась, скатала ответный снаряд и отомстила — попала ему в живот. Про безголового снеговика забыли, начали обкидываться снежками, перебегая от укрытия к укрытию.
Вероника добралась до последней строчки на странице, но от окна не отошла, с улыбкой наблюдала за дуракавалянием на улице. После армии Филипп не просто вырос, а, как сказал дед Витя, возмужал. Сейчас он ещё меньше походил на своего отца. Станислав Робертович, поседел, но до сих пор вспенивал вокруг себя суматоху, всё время что-то решал, куда-то несся и что-то организовывал. Филипп, наоборот, казался спокойным и самоуверенным, если его отец бежал к цели быстро мелкими шагами, вздымая пыль, то Филипп шагал широко, оставляя чёткие следы.
Отодвинув тюль, Вероника помахала им рукой, но они так увлеклись игрой, что не заметили её. Надо же, в воспоминаниях Вероники Настя и Филипп всегда были вместе. Он вообще давно стал частью Антоновых. Но больше всего её удивила сама мысль о том, что она думает о них как о другой семье, не своей. Не «мы» и «нас», а «они» и «их». Филипп теперь больше Антонов, чем она сама.
Когда дед Стёпа уснул, Вероника сложила газету и вышла из комнаты. Застегнула куртку под самое горло, надела шапку и спустилась во двор. На неё смотрел пухлый снеговик с ярко-оранжевой морковкой, торчащей из середины второго шара. Голову так и не долепили. Ни Насти, ни Филиппа поблизости не оказалось. Скорее всего, они уже сушили на батарее мокрые рукавицы и пили чай с фирменной антоновской шарлоткой.
Вероника обошла дом и по протоптанной в снегу узкой тропинке устремилась в Живой сад. Лёшку она увидела, едва прошла загородки для курей и сарай, он стоял напротив яблони дяди Лёхача и задумчиво курил. Услышав хруст снега, обернулся и выпустил облако дыма в её сторону.
Вероника встала рядом, практически касаясь плечом его плеча.
— Ты куришь?
— В армии начал. Брошу. — Он сделал пару затяжек и действительно выбросил окурок. — Это всё Жан виноват. Сигареты блоками слал.
Вероника никогда не лезла в дела старшего брата, но рискнула спросить:
— Что у вас с ним?
Лёшка хмыкнул.
— Бизнес. Не парься. Он нас сильно выручил. Но на этом всё. Пора плыть дальше.
— А с Афганцем? — осторожно поинтересовалась Вероника. После армии Лёшка и Филипп вернулись в его гараж и продолжили постигать мордобойную науку.
— Дружба. Мировой мужик.
— Мама говорит, вы с Французом постоянно где-то пропадаете, что-то творите, но при этом нигде не работаете.
— Чего это мы не работаем?! — возмутился Лёшка. — Летом меня здорово мотало-болтало. Никак не мог найти себе место. Сложно объяснить. Я вроде здесь, а мыслями весь там, просыпаться в своей кровати странно и непривычно, слишком удобно, все время ощущение, будто что-то забыл и куда-то опаздываю. Всё не так. Хоть снова возвращайся в армию. Я поэтому на землянику пошёл, к яблоням подойти не мог. Будто кощунство какое-то прикасаться к ним не любя. Звучит, наверное, бредово, да?
— Я понимаю. — Вероника обхватила Лёшку за руку и склонила голову к его плечу. — А сейчас как?
— Лучше. Гораздо лучше. Фил тоже вроде заземлился.
Последняя фраза удивила Веронику, ей казалось, Филипп из тех, кто всегда знает, чего хочет, и стремительно идёт к своей цели.
— Видела, он купил машину.
— Батя ему купил. — В голосе проскользнула тщательно скрываемая зависть. — Станислав Робертович везунчик. Успел до августа потратиться. Купил Филу бэху и землю у озера в каком-то богом забытом хуторе, и меня уговорил вложить деньги в участок там же, правда, поменьше. Лучше бы я тачку взял. Да хоть девятку! Не представляю, что делать с этим камышовым Клондайком. Но, с другой стороны, хоть что-то. Я хотел ещё акции продать, но он посоветовал придержать. Зря. Теперь это просто бумажки.
— Акции? — Для Веронички все эти разговоры звучали как тарабарщина с уроков математики: всё равно что логарифмы и косинусы. Она не разбиралась в биржевых махинациях, понятия не имела, как и в чём хранить деньги. Кто-то скупал ваучеры, кто-то приобретал доллары, а она радовалась, если покупала масло на два рубля дешевле, чем на предыдущей неделе. — А вообще, чем думаешь заниматься? В Сад пойдёшь?
— Пойду. На землянику. Есть у меня мыслишка, но пока оставлю её при себе. Выгорит — узнаешь. Не выгорит, буду зажигать в другом месте.
— А почему ты сказал про Черных «успел до августа»?
Лёшка озадаченно нахмурился.
— Ну, в августе же дефолт был.
— А-а-а. Я не знала. Точнее, не заметила.
Лёшка обнял Веронику за плечи, усмехнулся.
— Понятно, что не заметила, у тебя как раз случился муж. Я так и не понял, куда пропал Лысый и почему Серёга? Ты вроде с ним не гуляла? Пока я прохлаждался на службе, у тебя появилась новая любовь?
Вероника боялась этого вопроса. До сегодняшнего дня Лёшка держал мысли при себе, но, видимо, настало время откровений. Она хотела свернуть с темы или отшутиться, но неожиданно застыла и онемела. По горлу прокатился колючий ком, руки задрожали, она сглотнула, стараясь удержать рвущиеся наружу рыдания. Лёшка обнял её и этим жестом случайно открыл слёзные шлюзы.
Она рыдала громко и по-детски некрасиво, захлёбываясь слезами, икала и глотала студёный воздух большими порциями. Брат обнимал её и похлопывал по спине, будто ребёнка.
Уловив промежуток в истерике, чуть отстранился и начальственно приказал:
— Рассказывай.
Вероника конвульсивно вздохнула и призналась:
— Он сказал, что не может жениться на испорченной.
— На испорченной?
Она уткнулась лицом в пропахшую сигаретным дымом Лёшкину куртку. Не хотела вспоминать, не хотела говорить. Стыдно. Больно. Она сама не могла объяснить, как с ней могло такое приключиться? Говорили ей не ходить вечером у реки!
— Я сама виновата. Нужно было оттолкнуть, ударить, убежать, а я просто застыла, окоченела.
— Кто?
— Я испугалась, Лёш. Он сказал, просто проведёт меня до дома, опасно же одной гулять. А потом схватил и повалил на траву. Я так испугалась. Думала, а если это он, тот убийца, что зарезал женщину у подъезда или придушил девчонку у Протоки, пусть лучше насилует, но не убивает. И я просто… просто не оттолкнула. Я ему позволила. — Она снова заплакала. Боялась поднять голову и увидеть в глазах брата осуждение, а ещё хуже — отвращение. — Я даже не кричала.
— Кто? — повторил вопрос Лёшка.
— Апостол.
— Сын Святоши? — удивился Алексей.
Она кивнула.
— Я сама виновата. Нужно было сопротивляться. Что-то делать, кричать, кусаться, а я слабая трусиха, я ему позволила.
— Б****, я его убью, а Дима твой — говно. Хорошо, что проплыло мимо.
Вероника сделала шаг назад, её ещё трясло, голос не слушался, но истерика уже отступила. Лёшка не смотрел в её сторону. Глядя на яблоню дяди Лёхача, произнес со злой решительностью:
— Я это так не оставлю.
Вероника не на шутку испугалась:
— Пожалуйста, не надо, не делай ничего. Я вышла замуж. Я счастлива. — Она схватила Лёшку за воротник. — Зачем я только тебе рассказала!
Алексей отцепил от куртки её пальцы.
— Дети чьи?
— Сергея.
— Точно?
— Сам посчитай!
— Ну, хоть тут обошлось. — Он слабо улыбнулся. — Иди домой, мелкота точно уже проснулась, а сиськи молочной ни у кого больше нет. Не думай больше об этом. Я разберусь.
— Лёш, не надо. Я умоляю тебя. Не вмешивайся.
— Не буду, — легко пообещал Алексей.
Вероника не поверила ему, но поклясться не потребовала. В глубине души надеялась, что он отомстит и Диме, и Апостолу, но боялась, что история её позора выплывет наружу, а ведь она только справилась, только поверила, что может быть счастливой.
После беседы с Лёшкой она неделю ходила растерянная и пугливая. Даже пивную привычку Сергея оставила в покое. Боялась плохих новостей. Но мама и бабушка вели себя как обычно, Арина привычно злословила, а Лёшка с того дня её ни разу не навестил.
После выходных, едва Сергей уехал на работу, на Школьную улицу повернул автомобиль Филиппа. Вероника наблюдала за его приближением у окна, прижимая к себе сонного Платона. Первой из салона выбралась Настя и кинулась к входной двери, Филипп остался у машины. Зашёл чуть позже с новенькой коляской, рассчитанной сразу на двух младенцев.
Вероника растерялась.
— Ой, это мне?
Филипп занёс сумки-переноски.
— Ты уже выросла из этого транспорта. Не тебе. Детям.
Настя засмеялась и ринулась к подоконнику.
— О, новые баночки. Можно порезать?
— Режь. Ножницы на подоконнике в стакане с карандашами.
Пока Филипп возился с коляской и надувал колеса. Настя увлечённо мастерила из пивных банок новые пепельницы. Вероника уложила детей спать и занялась обедом. Перед Филиппом ей было неудобно за скудную обстановку и откровенную бедность. Она себя успокаивала только тем, что у неё все чистенько и аккуратненько. Накормит она их самым вкусным супом. Разбавляя напряжённую тишину, приглушённо болтало радио. Закончился гороскоп, начался выпуск новостей. Вероника не прислушивалась и не обратила бы внимания на слова радиоведущего, если бы Настя не спросила:
— Почему платье Моники Левински — это улика?
Вероника перехватила удивлённый взгляд Филиппа, залилась румянцем, а Филипп рассмеялся.
— Потому что деБилл Клинтон. — Он прикрутил колесо и крутанул, проверяя, нужно ли смазать. — Включи на «Хит-ФМ», я его в машине постоянно слушаю.
Переключив станцию, Вероника разлила суп по тарелкам и нарезала хлеб. Пока они обедали, шла передача по заявкам. Филипп ел с большим аппетитом, комнату не разглядывал, но Вероника могла бы поклясться, что заметил все трещины потолке и потёртости на линолеуме.
— Блин, мы у тебя весь суп сожрали. Прости.
— Я специально маленькую кастрюльку приготовила, чтобы завтра новый сварить.
Филипп нахмурился.
— Нет холодильника?
Вероника смутилась и поспешила оправдаться:
— Не поэтому. Сергей любит свежий. А холодильник сейчас и не нужен. Можно и на улицу вынести, там мороз.
— Вкусно. Я вкусные супы только у вас и ел. Моя мама их вообще не умеет готовить. А у тебя, пожалуй, самый вкусный рассольник. Везунчик твой Серёга, такую жену отхватил.
Румянец тут же залил лицо Вероники. Комплимент прозвучал настолько бесхитростно, а подкрепленный пустой тарелкой очень походил на правду.
Закончив обед чаем, Филипп подал Насте куртку и подтолкнул в спину:
— Нам пора, я обещал Настюшку на танцы завести.
— Пепельницы свои забери. — Вероника кинулась к подоконнику и сгребла порезанные банки. — У меня уже склад.
— Давай сюда. Я возьму. — Филипп перехватил алюминиевые поделки. — Отвезу Афганцу. У него много курящих ребят, пригодятся.
— Он до сих пор тренирует?
Филипп открыл заднюю дверцу, пропустил Настю в салон.
— Ага. Его уроки очень в армии пригодились.
— Правильно падать и бить в лицо?
— Терпеть боль.
Спустя две недели бэха Филиппа снова повернула на Школьную улицу. Но в этот раз он приехал без Насти. Вероника увидела его в окно и кинулась переодеваться из халата в домашнее платье. Успела переплести волосы и поставила на плиту чайник.
Дверь скрипнула и распахнулась. Сначала показался эмалированный бок небольшого холодильника, а потом кудрявая смоляная макушка Филиппа.
— Куда ставить?
— Это что, холодильник?
— Скорее, пробник холодильника. Мелкота из сарая моих родителей. Надеюсь, работает.
Вероника отступила в сторону, пропуская Филиппа с тяжёлой ношей на кухню, и указала рукой в дальний угол комнаты:
— Туда, к окну.
Опустив холодильник, Филипп выпрямился и поправил задравшуюся футболку.
— Сейчас полки вставлю и проверю морозилку.
Пока он занимался холодильником, Вероника готовила обед. Поглядывала на него тайком, удивляясь собственным мыслям. Она всегда видела в нём только брата, но не могла не признать, что Филипп привлекательный мужчина, даже, пожалуй, красивый. Он обладал способностью носить обычную чёрную водолазку как смокинг, умел внимательно слушать и пользоваться словами благодарности. Но при этом он её пугал. Было в нём что-то тёмное, после армии это ощущение усилилось, периодически темнота плескалась в его глазах и таилась в линии сомкнутых губ. Лёшка не рассказывал подробностей о службе, но Вероника подозревала, что в Чечне они всё-таки побывали, и точно не туристами.
Раньше она не оставалась наедине с Филиппом так надолго и неожиданно поняла, что ей неловко, впервые в голову прокралась мысль: «Что скажут соседи?» Машина у Черных приметная.
Филипп словно почувствовал её напряжение, махнул рукой в сторону подоконника.
— Добавь звука.
Вероника отложила тёрку и подкрутила колесо громкости на радио. Музыка заиграла громче, через две песни началась передача по заявкам. Вероника резала капусту для салата и не вслушивалась, пока ведущий не начал читать письмо от Насти из Славянска. Филипп выпрямился, отложил отвёртку и повернулся к радио.
«…передаёт привет всем, кого знает, и всем, кого любит, а особенно сестрам, братьям и Филиппу и просит поставить для него песню Мурата Насырова, — ведущий замялся, продолжил ещё более радостно и бодро: — К сожалению, этой песни у нас нет, но есть другая этого же исполнителя “Мальчик хочет в Тамбов”».
Заиграла весёлая мелодия, Вероника застыла с ножом, глядя на Филиппа. Он улыбался широко и искренне.
— Слышала?
— Да, Настя.
— Ну даёт!
Вероника заправила салат маслом и достала хлеб.
— Обед готов.
— У меня тоже всё готово. Вроде работает. Где можно руки помыть?
Обедали молча, под песни радио. Смешливость после Настиного письма слетела с Филиппа без следа, из ванной комнаты он вернулся в другом настроении, собранный и серьёзный. Вероника не могла понять, что случилось. Ела без аппетита и прятала настороженный взгляд. Проснулись дети. Демид взвизгнул, а Платон закряхтел. Вероника вскочила, у двери остановилась и торопливо поблагодарила гостя:
— Спасибо тебе за холодильник, тарелку оставь, пожалуйста, в раковине.
Она забежала в соседнюю комнату и сазу же кинулась к кровати. Судя по мокрым пеленкам, оба сына описались. Вероника принялась разматывать Демида. Услышав шаги за спиной, вздрогнула и едва не закричала.
— Господи, нельзя же так пугать! Я думала, ты ушёл.
Филипп встал рядом, несколько секунд молча смотрел на младенцев.
— В общем так, ты ни в чем не виновата. Апостол — тот самый насильник, который душил на Протоке девушек. Если бы ты начала сопротивляться, он и тебя бы убил.
Вероника дёрнулась, будто получила по голове качелями, руки с мокрой пеленкой застыли на весу, щёки загорелись гневливо-стыдливым румянцем.
— Лёшка рассказал?
— Рассказал. Пока мы не знаем, как это доказать, но это он.
Вероника икнула, задрожала, но не заплакала, вместо неё заревели дети. Громко, безутешно. Вероника взяла их на руки и крепко прижала к груди.
— Я просила его не вмешиваться! Просила не рассказывать!
— Всё, забудь. Это уже не твоя проблема. — Он дошёл до двери, оглянулся и неожиданно улыбнулся: — Почему они у тебя такие разные? Как ты говоришь, колхозничек и черкес? Точно же. Удивительно.
Забыть Вероника не смогла. Постоянно думала о словах Филиппа и о его обещании разобраться. Закончился снежный кусачий февраль, проклюнулись первые подснежники, но ни Лёшка, ни Филипп больше не приезжал на Школьную улицу. Каждый день Вероника выходила с детьми на прогулку. Надевала каблуки, укладывала волосы и красила губы, хотела соответствовать новенькой модной коляске цвета аквамарин.
В пятницу погуляла раньше, чтобы успеть приготовить ужин. Сергей пришёл с работы уже нетрезвый, не разуваясь, прошаркал грязными ботинками на кухню и плюхнулся на табурет.
— Слышала, Афганца повязали?
— За что? — Вероника медленно осела на стул, от дурного предчувствия похолодело в животе.
— Он Апостола, сына Святоши, прибил и сам пришёл в участок сдаваться.
— Насмерть?
— Насмерть.
По радио заканчивалась передача по заявкам, но ни Вероника, ни Сергей её не слушали. Ведущий бодро дочитал очередное письмо постоянной слушательницы:
«А у нас снова Настя из Славянска с просьбой поставить песню Мурата Насырова. Ну что ж, Настя, мы можем выполнить твою просьбу. В нашей фонотеке теперь есть всё!»
После длинного проигрыша послышался голос Мурата Насырова: