Глава 30

Сознание вернулось ко мне волной тошнотворной, свинцовой боли. Голова раскалывалась, будто песок внутри неё превратился в раскалённое стекло и впивался в свод черепа. Я лежала на холодном, гладком полу, и первое, что почувствовала, — это гул. Низкий, вибрационный, едва уловимый гул, который проникал в кости и заставлял зубы ныть.

Я открыла глаза, и мир плыл. Мы были в большом, лишённом окон помещении со стенами, потолком и полом из тусклого серого металла. Воздух был спёртым, пахшим страхом, потом и сладковатым, лекарственным душком незнакомых антисептиков.

Вокруг лежали, сидели, стонали люди. Десятки людей. Я узнавала умбарские шёлковые одежды, нордхеймские татуированные лица, хазарийские кожаные доспехи. Здесь были торговцы, воины, простые селяне. Все — раненые. У кого-то были ожоги от белых лучей, у других — рваные раны, у иных — пустые, шоковые взгляды.

Я попыталась приподняться на локте, и волна головокружения снова накатила. Инстинктивно потянулась к своей силе, к песку, к мимикрии — к чему угодно, что сделало бы меня невидимой, защищённой.

И ничего не произошло.

Я замерла. Это было не похоже на истощение или блокировку после ранения. Это было… пустота. Абсолютная. Как если бы у меня ампутировали руку, а мозг всё ещё посылал команды несуществующим пальцам. Я чувствовала связь с Моргусом — тонкую, как паутинка, но она была натянута до предела и молчала. Полная, оглушительная тишина в том месте разума, где всегда присутствовало его бдительное, дикое сознание.

Моргус…

Паника, острая и животная, подкатила к горлу. Я заставила себя дышать, как учила Верда в моменты кризиса. Вдох. Выдох. Проанализировать обстановку. Шутки потом, если выживешь.

И тогда я поняла. Гул. Этот назойливый, проникающий гул шёл от самого металла. Он вибрировал с частотой, которая глушила, подавляла, выкачивала силу, как насос выкачивает воздух. Комната была клеткой. Но не для тел — для душ, для самой сути того, кем они были.

Я огляделась с новым, леденящим пониманием. Эти люди… они все были одарёнными. Легатами? Нет, не все. Слишком разные культуры, слишком разный вид. Но у каждого в глазах, даже в глазах плачущего ребёнка, горела та самая искра, которую я видела у себя в отражении. Искра силы, теперь — погашенная, задавленная металлическим гнетом.

Моя рука потянулась к щеке. Личины не было.

Именно тогда я увидела её.

В углу, прислонившись к стене, сидела Верда. Её лицо было бледным, глаза закрыты. На её простом платье, в области плеча, было аккуратное, почти круглое отверстие, обведённое чёрным, обугленным краем. Рана от белого луча. Но она дышала. Неглубоко, прерывисто, но дышала.

Я, игнорируя протестующие мышцы, поползла к ней, отталкиваясь локтями и коленями по холодному полу. Мои движения были медленными, неуклюжими. Это чувство было унизительным.

— Ну что, старая карга, — прохрипела я, подползая. — Говорила же, что твои травки до добра не доведут. Вот и попали в самый нудный ботанический сад во всех мирах. — Моя попытка съехидничать вышла слабой, но я цеплялась за неё как за якорь.

Верда застонала, её веки дрогнули и медленно поднялись. В её глазах не было мудрости или силы — только боль и туманная дизориентация. Но увидев меня, в них мелькнула знакомая искорка хитрого, цепкого ума.

— Дитя… — её голос был шепотом, едва слышным над общим гулом. — Жива… Прекрасный сарказм… держись за него… это наш козырь сейчас… пока мои другие припрятаны…

— Что это? Где мы? — я схватила её холодную руку.

— Плен… — выдохнула Верда, с трудом поворачивая голову, осматривая клетку. Ее глаза, привыкшие подмечать детали, уже анализировали всё: материал стен, качество сварных швов, источники света. — Я слышала… легенды. Охотники за силой. Собирают… образцы. Этот металл… подавляет… дар. Нельзя… использовать силу.

— Образцы, — я фыркнула, но смешка застряла в горле. — Значит, теперь мы экспонаты? Надеюсь, хотя бы в красивую банку с формалином положат. А то как-то неуважительно — просто на пол.

— Моргуса нет, — прошептала я, и в моем голосе впервые зазвучала отчаянная, детская нота, которую я не смогла сдержать. — Я его не чувствую.

Боль в глазах Верды сменилась на мгновение острой печалью.

— Связь… разорвана металлом. Но если бы он… был мёртв… ты бы знала. Глубже. Знаю. Он жив. Ищет тебя.

Это была соломинка. Хрупкая, тонкая, но я ухватилась за неё. Моргус жив. Он ищет.

Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль была острой, реальной. Единственное, что я могла чувствовать сейчас.

Мой взгляд упал на рану Верды. Знания. Знания, которые ведьма в меня вложила, не были силой. Их нельзя было подавить металлом.

— Твоё плечо, — сказала я, уже без иронии. — Нужно обработать. Искать слабое место. Искать способ.

— В моём… правом кармане, — с трудом выговорила Верда. — Зелёный… порошок. Антисептик… и немного… обезболивающего. Хватит… на первых порах.

Я потянулась к её карману, с трудом расстегнула его и извлекла маленький мешочек. Мои пальцы дрожали.

— Ничего, — пробормотала я себе под нос. — Главное — не перепутать с порошком для немедленного и бесповоротного превращения в лужу. Хотя, учитывая обстоятельства, и это вариант.

Я принялась обрабатывать рану, стараясь подражать уверенным движениям Верды. Получалось криво, но я старалась.

Закончив, я окинула взглядом комнату, полную подавленных, отчаявшихся людей. Легаты, колдуны, целители, воины — все теперь были просто людьми. Слабыми, ранеными, напуганными.

— Ни одного перевёртыша, — тихо заметила я, больше для себя. — Интересно, они им не интересны… или просто не брали в плен?

— Слишком… непредсказуемы, — с трудом прошептала Верда. — Плохие… образцы. Их, скорее всего… уничтожили на месте. — Её бесстрастный тон, даже сквозь боль, заставил меня содрогнуться.

Я посмотрела на этих людей — торговца, который что-то бормотал о своей лавке, молодую женщину с желтыми узорами, прижимавшую к груди куклу… Они не были угрозами. Они были людьми.

Я была ученицей Верды. И я помнила урок: истинная сила не в грубой силе. Она — в знании. В терпении. В умении видеть то, чего не видят другие. И в том, чтобы не сдаваться, даже когда сдаться — это единственное, что хочется сделать.

Я, легат без силы, от которой отняли её дар, медленно, целенаправленно порвала подол своей рубахи, чтобы сделать перевязочный материал для Верды. Моя война только что изменилась.

— Ладно, — я выдохнула, глядя на Верду. — Итак, у нас есть ядовитый сарказм, пара скрытых карманов с сюрпризами и куча напуганных людей. План, о мудрейшая? Или будем ждать, пока за нами придут с сачком и пробиркой?

Верда слабо улыбнулась, и в её глазах я увидела одобрение.

— План… — прошептала она, — выжить. Наблюдать… Искать слабости. Мои козыри… ещё при мне. А твоя острота… наш лучший клинок сейчас.

Мы были загнаны в угол, но не сломлены. И пока мы дышали, у нас были шансы. А у меня, как всегда, оставалось последнее оружие — ирония, острая как бритва, и воля, крепкая как сталь.