Глава 18

Уходили мы из центра, словно из родного дома, в котором тебя искренне и безоговорочно любят. Арай с каждым попрощался, от каждого выслушал благословения и добрые пожелания. А Зинаида Петровна вручила мне вязаные варежки, мне абсолютно чужому и незнакомому им человеку. Вручила со словами, что Араюшка не мог сюда привести плохого человека.

В машину вернулись в полном молчании. Говорить не хотелось, да и не могла я, ком в горле стоял до болезненных спазмов. И лишь когда машина повернула на Центральный проспект, я тихо спросила:

— Это же ты учредитель этого центра?

— Официально нет, — произнес, смазав рукой пачку сигарет с приборной панели и приоткрыв окно, закурил.

— А неофициально?

— А неофициально, учредитель, основатель, спонсор, меценат, — выдохнул дым в окно и бросил короткий взгляд на меня. — Это играет какую-то роль?

— Почему именно центр для пожилых людей, а не, к примеру, детский дом?

— Они те же дети, только старые, с багажом за плечами из опыта, горя, счастья, любви, а в руках букет болезней, собранный за жизнь. И в отличие от молодых и детей, они уже не могут ничего изменить в своей жизни. — Еще одна затяжка и медленный выдох в сторону окна. — Моя помощь для них — это гарант того, что они будут в тепле, чистоте, накормлены, что за ними будет уход, присмотр и медицинское сопровождение.

Я сглотнула снова подступивший к горлу ком и в раздумьях отвернулась к окну, обдумывая слова Арая. Мои сегодняшние выводы о его деятельности, информация о полулегальности и этот центр, которым он даже не светил, хотя мог прикрывать многие нелегальные проекты благотворительностью. Мог, но не делал этого.

Мы проехали уже треть пути до его дома, когда он снова заговорил.

— Я вырос в интернате, не было у меня никого, ни бабушек, ни дедушек, ни родителей. И приходя в центр, я их обретаю. У большинства из них столько нерастраченной любви, теплоты, добра, простого человеческого не опошленного деньгами. И они это все дарят от чистого сердца, от души. Потому что уже знают, ЧТО в жизни самое важное на самом деле. Знаешь, сколько у меня этих носков, уже вязанных в гардеробной, лежит? Две коробки доверху забиты, третью ставить надо, хоть магазин открывай, но я каждый раз их принимаю с искренней благодарностью и буду принимать. Я туда прихожу и словно очищаюсь от шелухи этой, которая каждый день меня облепляет, там я не Шаулов Арай Аланович с ярдами на счетах и сотнями сотрудников, не Шаул, который чистит бабло, обходя закон, там я Араюшка и тепло становится на душе, будто к бабушке в гости пришел, о которой мечтал в детстве. Мечтал об одной, а теперь их у меня двенадцать и восемь дедов, которые с удовольствием научат, как чинить ламповый телевизор или пылесос «ракета», расскажут пошлые байки на ухо, чтоб никто из женщин не услышал, и вспомнят свою молодость.

И слезы от его слов побежали по моему лицу, от болезненного понимания, насколько он прав и осознания, что рядом сидит человек, не мразь, как Катаев, несмотря на то что сфера деятельности у них схожая. Я шмыгнула носом, отвернулась к окну, смахивая слезы, бегущие по щекам, и Ар бросил на меня свой взгляд.

— Зо? — он тут же свернул на обочину, включая аварийку. — Ты чего плачешь?

Повернулась к нему, улыбаясь сквозь слезы.

— Ты необыкновенный.

— Я обычный, — и я, улыбаясь, отрицательно повела головой.

— Мои родители развелись, когда мне было десять лет, — произнесла тихо, сглатывая слезы, унимая эмоции, возвращая контроль и твердость голоса. — Мать, закрутив роман с папиным зарубежным партнером, укатила в Европу, оставив меня отцу. Да и до отъезда, я особо ей нужна не была, сколько не рылась в памяти, никогда не могла вспомнить ни одного теплого момента с ней, все детские воспоминания у меня были связаны только с отцом и Серафимой, она по сути, мне мать заменила. Все детство имена она со мной и возилась, хотя в доме были няньки и гувернантки, я всегда убегала от них к Серафиме. С ней было уютней, спокойней, комфортней. От нее чувствовалась любовь и понимание. Вот я и рвалась к ней. Сидела на кухне за столом, смотрела, как она готовит, и ловила каждое слово, каждый взгляд. Она почти всегда рассказывала мне какие-то истории, сказки, расспрашивала меня обо всем, если оставалось время, то заплетала мне косички, так нежно, что мне хотелось мурлыкать. Я очень хорошо понимаю, о чем ты говоришь.

Арай привлек меня к себе, нежно целуя, пробирающе в своей нежности, в понимании каждого сказанного мной слова. И это теплом коснулось сердца.

Остаток пути до квартиры Арая он держал меня за руку, переплетя наши пальцы, изредка, поднося мою руку к губам, чтобы оставить поцелуй.

Пока Ар разогревал ужин, я скрылась в ванной, убирая с лица потекшую тушь. Уже собиралась выходить, когда раздался звонок от Кристины. Поздний звонок, не суливший ничего хорошего. Включив воду и прикрыв плотней дверь, приняла вызов.

— Слушаю.

— Зо, у нас не хватает. Комбинат АСП запросил дотации, которые им были обещаны еще в феврале. Если я сейчас выгребу все с твоего счета, чтобы закрыть эту дыру, то ты останешься в полной… на полном нуле.

Взгляд на собственное отражение в зеркале, обнаружив отражение печати затравленности в глазах. Сжала на мгновение веки в попытке избавиться от увиденного.

— Выгребай, — выдохнула в трубку.

— Но Зоя.

— Делай, что говорю.

— Я поняла.

Сбросила вызов и, умывшись холодной водой, шумно выдохнула, снова потянувшись к телефону и набирая номер риелтора, которая занималась продажей квартир отца.

— Галь, привет! Прости, что поздно. Что по квартире? Есть новости?

— Привет! Пока только смотрят, реальных покупателей нет. Порадовать нечем.

— Снижай цену на треть.

— Зоя, это будет намного ниже рыночной стоимости.

— Тебе нужно продать квартиру в течение двух-трех недель.

— Это нереально.

— Я дала тебе волшебную палочку, действуй. Мне очень нужны деньги. Можешь выставить всю мебель и технику, что там есть на продажу, половина твоя. — Мебель там была дорогая, отец старался обставлять все свои квартиры по максимуму, не экономил ни на чем.

— Я поняла, — сдержанно ответила Галина, и я сбросила вызов. Взгляд в пол, смотреть на свое отражение в зеркале не хотела, боялась того, что я увижу в своих глазах, обреченность, загнанность, отчаянье. Именно эти чувства сейчас наполняли все внутри, затапливали, сводили холодные пальцы на моей шее, утягивали на дно.

Глубокий вдох, отбрасывая и унимая то, что душило день ото дня, что не давало покоя.

Отец всегда меня учил, что из любой ситуации есть выход, и я была обязана его найти либо смириться с последствиями.