Глава 26

Утром, спустившись на кухню, застала Катаева матерящегося и спешно собирающегося, судя по всему, проспал и куда-то опаздывал.

— Доброе утро! Ты вчера уснул, я не стала тебя будить, — образ заботливой жены снова включен, а на лицо надета маска глуповатой и недалекой особы.

— Да, вымотался за неделю. У нас есть таблетки от головной боли? — скривился, растерев виски.

— Сейчас дам, — открыв шкаф, достала аптечку и протянула ему блистер с обезболивающим.

— Вино паленое, выброси его.

— Хорошо, — ответила, наблюдая, как Илья, забросив в рот таблетку, запил остатками кофе из своей чашки.

— Уеду на пару дней по работе, не забывай, о чем я тебе вчера сказал.

— Конечно. Я помню, — произнесла ровно, смотря, как он собирается.

Как только Катаев покинул квартиру, сварила кофе и соорудила себе незамысловатый завтрак из яичницы и пары бутербродов. Одновременно набирая номер приемной Фадеева. Тревога накатывала, неприятно проходясь волнами по хребту. Я была ограничена по времени и сейчас боялась банально не успеть. Неизвестно, что еще могло всплыть, такой вариант развития событий я не могла полностью исключить. Но Ефим Лаврентьевич, как назло, на месте отсутствовал, а его секретарь корректно разворачивала.

— Девушка, мне срочно нужно связаться с Ефимом Лаврентьевичем, — произнесла настойчиво.

— К сожалению, приемные часы у него расписаны на ближайшие три недели. Могу записать вас на конец июня.

— Где я могу его найти сегодня? Это касается дела Шаулова, которое он ведет, и информация очень важная, — в телефонной трубке повисла пауза, а мои взведенные нервы начали вибрировать.

— Подождите пару минут, — услужливо произнесла выдрессированная девица, а я потянулась к своей чашке кофе, ожидая хоть какого-то ответа.

— Ефим Лаврентьевич, встречается сегодня с господином Шауловым в два часа в ресторане на Сахарова 119, - произнесла в трубку спустя четыре минуты секретарь Фадеева.

— Благодарю вас, — произнесла, сбрасывая вызов и закончив с завтраком, поспешила в душ.

***

Ранее утро. Небо уже привычно хмурилось. Настроение отвратительное с полным пониманием происходящего, круг сжимался, разгоралась война и я был ее эпицентром. Долго оттягивал этот момент, умудрялся балансировать, сдерживать, уходить от провокаций, но тут твари уже не оставили мне выбора. Если долго тыкать палкой собаке вбок, глупо удивляться, почему она вгрызлась тебе в шею, вскрывая твою сонную артерию. Я был тем самым псом, которого задолбали тычки. И прежде чем я сяду, я выбью зубы всем, до кого дотянусь. Шакалье тупорылое.

— Арай Аланович, — Мирон зашел в кабинет, опуская на край моего стола три черные папки, — все сделано.

— Все ровно?

— Да.

— Остальное сжимай тоже по максимуму. Людям Косыгина потоки обрубить. Всех, кто даже косвенно связан с Грециным, Павловым и всей этой пиздобратией, на отстойник в заморозку. Всех, даже если просто взгляд в их сторону бросали. Людей и системы выводи тоже по максимуму. Документы готовы?

— Да. На девять семей комплекты.

— Остальные? — вопрос, ответ на который я уже знал, как и знал имена тех, кто остался.

— Сказали, до талого тащить будут, в том числе последствия, — и по телу разошлась теплая волна, разгоняющая мрак. Не все в этом гребаном мире прогнило. Не все. Хотя все чаще казалось, что все утеряно безвозвратно.

— Принято, — кивнул, потянувшись к пачке сигарет. — Всем остальным, билеты организуй туда, где им гражданство нарисовали. Ближайшие даты. Из разных мест, чтоб не привлекли внимание.

— Понял.

— Сам? — закурив, посмотрел на стоявшего передо мной Мирона, знающего, что я приму любой его ответ.

— Остаюсь.

— Ты же понимаешь…

— Я остаюсь. Сказал же, — твердо произнес Мира, прямо смотря в глаза, и я кивнул, принимая.

— Подгони машину к половине второго. И передай Лене, чтобы подготовила документы по Гурько, встреча на Сахарова с ним в три.

— Будет сделано.

Мира вышел из кабинета. Глубокая затяжка, выдох в сторону, на мгновение прикрыв глаза, подавляя иссушающее душу желание пролить кровь, один звонок, парочка взорванных тачек, десяток трупов — и все проблемы решены. Останавливает лишь одно — кровь с рук отмыть можно, а вот с души нельзя и с этим потом всю жизнь жить, тащить пудовые гири вплоть до могилы.

Снова глубокая затяжка сигаретой, последняя, выдох и затушил окурок в пепельнице.

Сам проебался, твари лишь воспользовались, значит, самому платить по счетам, какими бы неподъемными они не были.

На часах было тринадцать сорок, когда Тимофей остановил машину на парковке перед рестораном. Рядом остановилась машина сопровождения. Закончив телефонный разговор, вышел из автомобиля, но успел лишь сделать пару шагов, как меня практически сбил с ног Ярмолов, хватая за грудки. Доли секунды на узнавание и вскинул тут же руку, жестом приказав парням, выскочившим из машины и вскинувшим стволы, не вмешиваться.

— Что сука, думал, купил меня! Раз бросил мне бабло свое, — побагровев от злости, процедил капитан, помятый, на взводе, с выхлопом от недавно выпитого, на лице недельная щетина.

— Остынь Ярмолов, — прорычал, скидывая его руки.

— До копейки все верну, понял, не нужны мне твои грязные бабки. Думал, подачку кинешь, и все двери тебе откроются. На сука, — и он, вытащив из кармана смятый конверт, впечатал мне его в грудь. — Остальное позже отдам.

Ой, не вовремя ты с этим дерьмом пришел, Ярмолов, ой не вовремя. Холодный огонь полыхнул в венах, опаляя сосуды, подхлестывая ярое желание вбить этот конверт в его тупую башку, чтобы до хруста костей, до ощущения горячей крови на коже. Стиснув зубы, схватил одной рукой его за помятую рубашку, до треска ткани и с силой впечатал в бок его потрепанной Тойоты, бросая конверт на крышу автомобиля.

— Слушай меня внимательно, товарищ капитан, — процедил сквозь зубы, сдерживая рвущуюся наружу ярость, — второй раз повторять не буду. Деньги я дал не тебе, а твоей дочери, которая за жизнь боролась, боролась за каждый свой вдох, который в любую секунду мог стать последним. Бабло мое чистое, легальное, не подъебаться, даже если захочешь. Можешь проверить, если так зудит. И перечислил я его анонимно. Анонимно, блядь. Это ты, сука, рыл зачем-то. Хотел бы я носом тебя ткнуть, имя бы свое не скрывал и сделал бы это демонстративно. Мозгами раскинь дебила кусок. Эти деньги жизнь твоей дочери спасли, а ты носом воротишь. — Не сдержавшись, с силой встряхнул его. — Без них бы ты сейчас обшивку для гроба выбирал и фото на памятник. Этого хотел? Стоит оно того? Стоит твоя ментовская честь жизни твоей дочери? Или гордость твоя дороже? Так кто из нас тварь, Ярмолов?

— Ты не тот, кто имеет право мне мораль читать, — скинул мои руки, отталкивая. Отпустил, унимая все еще бурлившую в венах злость.

Глаза в глаза, в его ярость разрывающая сосуды, ненависть, но уже осажденная.

— А я не читаю. Я тебе по фактам раскладываю. Гордость свою засунь себе в свой ментовский зад. И прими помощь достойно. По-мужски, сука. Мне ответных реверансов от тебя не надо. У нас с тобой все как обычно: я прячу, ты ищешь, и дочь твоя тут не играет никакой роли.

Отвернулся, собираясь уйти и закончить этот ебучий цирк.

— Искал, потому что поблагодарить хотел, — процедил сквозь зубы капитан, заметно остывая. — Если бы знал, что это ты…

— Принято, — обрубил, бросая через плечо, не желая слушать очередной поток говна и поведя головой, подал знак парням и Мирону, направляясь к входу в ресторан. Оставляя Ярмолова на парковке. Надеюсь, ему хватит мозгов не натворить глупостей.