Глава 9

Тана

Арестанты преисполнились ко мне еще большим презрением и, хотя меня больше не трогали как тогда, в спальне, я все равно ощущала себя битой. В конце концов, косые взгляды, пересуды и бойкот ранят не меньше, чем кулаки, а то и больше. Токи всегда демонстративно замолкала, стоило мне оказаться рядом, и вся ее компания дружно от меня отворачивалась. Ходить в столовую стало для меня пыткой. Во-первых, сложно было найти свободный стол, потому что арестанты специально рассаживались так, чтобы персонам нон грата вроде меня приходилось ждать с подносом у автомата раздачи. Во-вторых, с подачи Марлы и после случая с Найте за мной закрепилась репутация беспринципной продавушки, то есть женщины, которая продает себя в обмен на деньги, блага, положение. Я оказалась точно в таком же положении, что и О-Тайла, с той лишь разницей, что у меня пока был «покровитель». Имя Хальда отлично охраняло меня от домогательств, но я знала, что как только старшему надзирателю наскучит со мной играть или он — Звезды, не допусти! — получит от меня, что хочет, я стану таким же лакомым кусочком для арестантов, как и красотка-апранка.

Это меня и страшило, и нервировало. Для меня стали сюрпризом собственная беззащитность перед Хальдом и уязвимость перед бойкотом.

Разве эта напряженная, сжавшаяся в пружинку девчонка с бледным лицом со следами синяков — я, Тана Скайлер, одна из лучших выпускниц академии Жизни и Школы полиции? Неужели все, что делало меня сильной и уверенной, это эо?

Еще и совесть сжирала меня беспощадно, каждодневно выгрызая по кусочку из самоуважения. Каждый раз, работая на мусорке, когда я смотрела туда, где было рабочее место Найте Малейва, мне становилось не по себе — мягко говоря. Говорят, изолятор — это клетушка слишком маленькая даже для женщины, что уж говорить о высоком мужчине… Еще говорят, там особенное освещение, очень плохо действующее на человека. Психолог однажды сказал нам, что многие арестанты, побывав в изоляторе, становятся невротиками, а то и начинают страдать от кошмаров. Что, если Найте свихнется по моей вине?

Я тщетно заставляла себя думать не о Малейве, а о собственном благополучии, и успокаивала себя призрачной надеждой на то, что Доброжелатель сдержит свое обещание…

— Ого, поглядите-ка, кто к нам явился! — воскликнул один из арестантов.

Меня прошиб пот. Найте?! Его уже выпустили? Медленно-медленно выпрямившись, я медленно-медленно развернулась и увидела здоровенного высокого мужчину.

Это был не Найте; я выдохнула и разом обмякла, словно шарик, из которого выпустили воздух. Мужчину вели двое из охраны, и смотрелись эти двое рядом с арестантом как щуплые детки.

Незнакомец был высок, даже очень высок, и, как говорят, «на массе». Красный костюм сидел на нем почти в обтяг и на руках опасно натянулся. Морковно-рыжие волосы, кажущиеся на свету оранжево-золотыми, как пламя, мелко вились и выглядели, как шапка. На лице с квадратным подбородком горели такого же оранжево-золотого цвета круглые апранские глаза, а нос — нетипичный для человека этой расы, крупный, картофелиной, был покрыт веснушками.

Веснушки я заметила, когда этого чудно?го арестанта провели около меня, и тогда же отметила, что костяшки его пальцев сбиты в кровь, а двигается он несколько неуклюже, словно ему что-то в теле причиняет боль или беспокойство. Но при этом лицо этого здоровяка выражало только безмятежность и даже интерес, словно он не на мусорку попал как проштрафившийся, а на экскурсию.

Новенькому быстро растолковали обязанности, вручили защитные средства и показали рабочее место — у компостеров. Потеряв его из виду, я снова вернулась к гнетущим мыслям.

Чуть позже, во время перерыва, мужчины поспешили познакомиться с этим апранцем, так резко выделяющимся среди них. Такие крупные, рослые типы на физическом уровне вызывают уважение, так что в том, что здоровяка обступили при первой возможности, я не нашла ничего удивительного. Но дружбы не случилось, по крайней мере сразу. То ли апранец не захотел общаться, то ли мужчинам с мусорки что-то не понравилось в нем — они потолкались около и пошли восвояси, то и дело взрываясь смехом и крутя руками у висков.

— …Что это они? — спросила я.

О-Тайла, не выказавшая интереса к новичку, хоть он и ее расы, пожала плечами:

— Какая разница?

Я снова посмотрела на здоровяка. Большой и рыжий, он выделялся среди мусорщиков, но дело не только во внешности. Я загляделась на него, желая понять, чем еще, кроме роста и яркой рыжести он мог меня так заинтересовать. Апранец пошел к столу, чтобы взять бутылку воды, но не успел — его опередили, забрав последнюю емкость с живительной влагой. Здоровяк остановился и, тоскливо поглядев на пустой стол, вытер выступившую на лице испарину.

«Жарко сегодня», — подумала я, и посмотрела на свою бутылку воды, которую еще не успела открыть. Арестанты с утра разбирали воду со стола, зная, как быстро она уходит. У меня, если что, есть еще, можно и поделиться с новеньким.

Я пошла к нему; О-Тайла подавилась своей водой. Выплюнув ее, девушка пошла за мной и страшным шепотом сказала:

— С ума сошла? К нему?

— Он пить хочет, а у меня две бутылки.

— Пусть у охраны попросит!

Я отмахнулась от О-Тайлы и дошла до апранца. Вблизи он выглядел еще внушительнее, еще больше, и на мгновение я забыла о своем бедственном положении. Вот это ру-у-у-уки! Одной пятерней прихлопнуть может! И шея как ствол мощного дерева… Мужчина с большой буквы «м»!

Я немножко оробела перед ним и молча протянула бутылку.

Апранец расплылся в улыбке и, тщательно подбирая слова, проговорил красивым, сильным, звучным, правда, смущенным голосом:

— Бладо…гарность тебе, женщин.

Слабоумный? Не потому ли арестанты сразу потеряли к нему интерес? Но удивительные, яркие глаза апранца смотрели осмысленно, хотя и в них я заметила смущение и даже робость.

— Всесоюзное наречение не знаешь? — спросила я, и он кивнул, радостный, и заговорил, как мог:

— Я быть Апра, недавно гость Лира, и вот тюрьма.

Я рассмеялась.

— Это не тюрьма, а колония. Трудовое поселение.

— Я быть здесь два день.

— А-а, так ты из новой партии? — догадалась я.

— Да, да! Я Удор Фроуд. Ехать учение в Лира, и… — Удор развел руками, то ли намекая на то, что не владеет настолько всесоюзным наречием, чтобы все рассказать, то ли намекая на то, что сам не понимает, как его угораздило сюда попасть.

Жаль, я не учила апранского наречия, и жаль, что арестантам не разрешают носить ТПТ-переводчики.

— Тана Скайлер, — представилась и я.

— Тана, красный женщин, — кивнул Удор, укладывая в уме новую информацию.

— Женщина, — поправила я.

— Жен-щин, — повторил новый знакомец, и вдруг замер.

Его гладкое юное лицо в веснушках потрясенно вытянулось, а глаза сделались идеально круглыми. Удор смотрел куда-то мне за спину; обернувшись, я увидела О-Тайлу и понимающе усмехнулась.

Красота — страшная сила!

Девушка заговорила с Удором на апранском. Бедный парень отвечал невпопад и путался, потому что одновременно смотреть на такую красоту и думать невозможно. Апранка выведала у него, что хотела и, быстро потеряв интерес, перевела мне:

— Этот парень из системы Апра, с планеты, о которой я даже и не слышала, ему всего двадцать семь лет. Говорит, батрак в доме у какого-то фермера. Когда стал видеть «узоры» эо, старейшина его поселения, наскребя денег, отправил парня в академию Жизни, учиться психокинезу. Судя по всему, этот парень так дик, что до академии не добрался, сразу что-то нарушил и попал сюда на Хесс. В общем, он полный дикарь, — пренебрежительно закончила девушка. — А я-то свою планету считала отсталой… Он ничем не лучше какого-нибудь волосатого веганца. Еще и в академию Жизни собрался!

«Дикарь» продолжал благоговейно таращиться на О-Тайлу, и чем более восхищенно он смотрел, тем более сердитой становилась апранка.

— Да брось ты, никакой он не дикарь, — встала я на защиту Удора. — Просто люди с отдаленных планет живут по своим правилам, у них свой уклад, им сложно приспособиться к технократии центавриан, которые задают темп всему человечеству.

— Дала ему воду? Отлично. Идем, я хочу прогуляться.

О-Тайла помахала Удору рукой и пошла вперед. Заметив, что я не иду с ней, она оглянулась на меня и жестом показала — ну ты чего?

Я улыбнулась парню:

— Приятно было познакомиться. Если возникнут проблемы или вопросы, обращайся.

— Бладогарность, Тана, — сбивчиво проговорил Удор, имея в виду «спасибо».

Я догнала О-Тайлу.

— Могла бы поговорить с юношей подольше, он растерян, а ты единственная понимаешь его наречие.

— Я не нанималась нянькой к детишкам, — фыркнула О-Тайла.

— Ему двадцать семь, он два года уже как совершеннолетний по меркам Союза.

— А по моим меркам он сопляк.

Я хотела спросить, чем он так раздражает О-Тайлу, но не стала. Кажется, итак знаю, чем.

Найте

Неделя в изоляторе показалась мне коротким сновидением: после внеочередного блока тело клонило в сон, так что просыпался я пару раз в день, чтобы выдавить в рот немного пищевого концентрата из тюбика, выпить воды или справить нужду, а все остальное время либо витал в беспомощной дреме, либо крепко спал. Когда я просыпался, и ум ненадолго обретал ясность, мысли мои концентрировались не на актуальных задачах, а улетали куда-то в область домыслов о том, куда девалась экспедиция Ветрова, связана ли его пропажа с происками спящих; успешно ли прошло испытание новой модели аэрокара, который конструировали под руководством матери; перестал ли щенок Виго кусаться и яростно облаивать всех «человеков»…

— …Он плохо выглядит.

— Как и все, кто побывают в изоляторе. Спокойнее, док. Скоро наша звезда придет в себя и снова начнет трепать вам нервы.

— Не думаю, товарищ старший надзиратель! Он не реагирует на раздражители, и мне очень не нравится…

— Мне он тоже очень не нравится, но придется смириться, что он оказался под нашей опекой. Поставьте ему укольчик-другой для тонуса, вымойте и растормошите. Очнется, никуда не денется.

— Вы не желаете меня слушать! Его состояние опасно, и…

— Док. Если этот хлыщ умрет, я по нему плакать не стану, да и вы тоже. Но фанатская база у него слишком мощная, да и семейка центаврианская может обидеться, если мы его не вытащим. Хлопочите, док, хлопочите хорошенько, чтобы он очнулся. Иначе с вас спросят.

— С меня?! Но ведь это вы дали приказ изолировать его! Дважды за такой короткой срок! А блок эо? Я говорил вам, чем это чревато!

— Да, я. И я действовал по инструкциям. А вы? Все сделали, чтобы он не откинулся?

— Если он умрет…

— Не дождетесь, — встрял я в разговор, причем не слишком успешно: страшно охрипший голос был едва различим. Прокашлявшись, я разлепил глаза, посмотрел мутно на вытянувшиеся лица мужчин и добавил уже более разборчиво: — Я обещал одному лысому типу, что умру непременно в его присутствии и обязательно эффектно.

— Вот видите, док, — усмехнулся старший надзиратель. — Он не только пришел в себя, но и вон какие сложные предложения строит. Все с ним в порядке.

Медик спросил взволнованно:

— Как вы, Малейв?

— Какой я вам «Малейв»? — слабо возмутился я. — Ну-ка давайте без оскорблений, товарищ. Не порочьте честь уважаемого арестанта, называя его презренным буквенным именем. Я 7-2-з.

— О, Звезды! — выдохнул бедняжка с облегчением. — Рассудок не повредился!

— Конечно, не повредился. Он же старший. Они живучие, как рептилоиды, — невозмутимо проговорил надзиратель и тоже склонился надо мной. — 7-2-з, с возвращением. Надеюсь, ты осознал, как плохо поступил. Еще раз увижу возле красноволосой девушки, и точно сгною в изоляторе. Понял?

Красноволосая девка! Точно! Вот кто кашу заварил! Я хотел сказать, что все вопросы к этой самой красноволосой, но говорить мне не позволил внезапный приступ кашля. Врач засуетился возле меня, как заботливая мать, бормоча что-то себе под нос, а надзиратель, холодно на меня посмотрев, вышел из лазарета.

Тана

Время шло, от Доброжелателя не было никаких вестей. Я успокаивала себя тем, что срок в две недели, в который он обещал меня отсюда вытащить, еще не вышел, но в глубине души уже знала, что меня банальным образом обманули. Ладно я, наивная неисправимая дура, но этот сероглазый цент — разве он не ценит свое слово? Разве честь Рода для него пустой звук?

Хотя, если судить по тем центам, которых я видела в поселении, они соблюдают законы чести и морали, только когда общаются с себе подобными — такими же центаврианами. Ну и цвин с ними всеми! Разберусь как-нибудь сама. В следующий раз, когда ко мне полезет Хальд, я буду наготове, я отделаю его, как нас учили в Школе полиции, и точно так же безжалостно поступлю с арестантками, если они снова захотят меня побить.

И, когда Дадено все-таки захочет меня увидеть (он же обещал, что мы еще поговорим!), я все ему расскажу и про Хальда, и про порядки, заведенные охраной. Настроив себя на боевой лад, я смело приготовилась к любым неприятностям, но все равно оказалась застигнута врасплох.

Коррекционный работник и психолог решили, что самое время порадовать арестантов. В один прекрасный день после ужина нас отвели в парк, в котором днем развесили по деревьям бумажные гирлянды и бумажные же цветы. В холодном электрическом освещении эти бумажные украшательства выглядели смехотворно. Пока я в ступоре смотрела на бумажные цветы, мимо меня прошла группа Токи; сама Птичка громогласно возмущалась, что, дескать, кто-то на заводе без отдыха и права на ошибку гнется, а кто-то цветочки из бумаги мастерит…

Помимо цветочков, в парк вынесли столы, на которых разложили немудреное угощение: кувшины с соком, и цветом и запахом навевающим воспоминания об алкогольных напитках, вазочки с уже начинающимися портиться фруктами (наверняка эти фрукты заказывались для охраны, но подвяли и теперь могли сгодиться и нам), серое печенье. Количество стаканчиков и тарелочек было ограничено, так что далеко не все смогут попробовать эти роскошные закуски.

Я отошла от деревьев, безразлично обвела взглядом колонки (нам собираются включить музыку, вот это чудо), посмотрела в сторону и увидела арестантов, живущих во втором корпусе.

Как славно! Я встречусь с О-Тайлой!

Апранка тоже была рада меня видеть; сегодня днем мы не успели толком поболтать, все время что-то отвлекало.

— …Раз в месяц нам устраивают вечер танцев, дают сок, печенье, и включают веселую музыку, — объяснила О-Тайла. — Сейчас всех-всех соберут, расставят, и коррекционный сотрудник противным жизнерадостным голосом станет рассказывать, что, несмотря на заключение, мы все равно полноправные граждане Союза и имеем право на развлечение. Потом треть арестантов кинутся к столам, сожрут и выпьют все, что предлагается, другая треть собьются в кучки, а оставшуюся треть охрана силком разобьет по парам и заставит изображать веселье. Это, так сказать, мероприятие продлится целых три часа.

— Звучит многообещающе, — качая головой, произнесла я, радуясь тому, что этот вечер подарил мне возможность поговорить с О-Тайлой вне мусорных интерьеров. Если постараться, то можно представить, что мы не арестантки, а подруги, которые вышли прогуляться вечером в парк, где устроили танцы…

Как и говорила О-Тайла, арестантов собрали, выстроили в шеренги, а потом коррекционный сотрудник толкнул речь. Сразу после самые голодные шарахнулись к закускам, а самые романтично настроенные стали выбирать партнеров. Заиграла приторно романтичная музыка, к счастью, не испорченная окончательно сахарным голосом очередного поющего о любви артиста, коих в Союзе немерено.

Опытная апранка при первых же звуках музыки уверенно повела меня в укрытие — к деревьям, под развесистыми ветвями которых так удачно можно было укрыться как от взглядов арестантов, так и от вечного присмотра охраны.

— Вот, здесь можно переждать этот ужас, — сказала О-Тайла, — и заодно посмеяться над ним. Я так себя обычно и развлекаю. Самое уморительное, это когда…

Девушка осеклась. Ее прекрасное лицо исказил такой ужас, что я и сама ужаснулась. Но, проследив направление ее взгляда, я увидела всего-навсего нашего нового знакомого Удора Фроуда. Парень шел к нам, робко улыбаясь, но его янтарные глаза светились уверенностью.

Вот уже несколько дней он работал с нами на мусорке. В отличие от нас, эта работа его не угнетала, все неприятные стороны сгладились для него, а языковой барьер не был барьером.

Удор влюбился в О-Тайлу, влюбился крепко, но невинно, и ухаживал за ней с таким трогательным смущением, что это меня трогало. Он не замечал, что объект его любви морщит нос и недовольно кривится при его появлении, и не слышал раздраженные и даже презрительные нотки в голосе О-Тайлы, когда она говорит с ним.

— О, нет… — шепнула апранка, и попыталась сбежать, но уткнулась спиной в ствол дерева.

— Блага, женщин-ы, — старательно проговорил Удор. — Какой вечер хорошо!

— Блага, Удор, — улыбнулась я.

— Хотеть танцы? — спросил он и протянул к нам — обеим — свою большую руку.

— Мы устали, — затравленно буркнула апранка.

— Устала только я, — вставила я. — А вот О-Тайла просто притворяется. На самом деле она очень хочет потанцевать, но стесняется.

Девушка посмотрела на меня, как на предательницу, но уже в следующее мгновение забыла обо мне, ведь ее тонкую изящную ручку захватила в плен сильная и далеко не изящная. Удор уверенно повел О-Тайлу за собой, улыбаясь в предвкушении танцев, а она, бедняжка, от растерянности даже не сопротивлялась.

«Так тебе и надо, крошка, — подумала я. — Удор парень простой и приятный, и ты ничем не лучше него. Нечего задирать перед ним нос».

Я заняла более удобную позицию, чтобы наблюдать за этой парочкой, но вид мне закрыл появившийся откуда-то арестант. Увидев его лицо, я обомлела.