Глава 11

Найте

Без эо я восстанавливался долго, но все же восстанавливался, и уже через пару дней перестал ощущать слабость в теле: в руках появилась сила, правда, совсем слабая сила, а в ногах устойчивость, и я уже не спотыкался. Врач настоял, чтобы мне разрешили питаться нормально, как обычным арестантам, так что я еще и повеселел. Жизнь не может быть плоха, когда тебя кормят целых три раза в день, сбалансированно и вполне приятной по вкусу пищей, а если прибавить к этому полноценный сон в кондиционируемом, темном помещении, то можно совсем расслабиться.

Да и с арестантами у меня сложились нормальные отношения. Большинство из них были простыми людьми, которые по дурости или по наглости заигрались с эо и угодили сюда на отработку и перевоспитание; я не горел желанием с ними общаться, но от разговоров, когда ко мне обращались, не уклонялся. Немногочисленные центавриане усердно заводили со мной светские беседы, всеми силами стараясь отличаться от основной массы арестантов, но их потуги заделаться мне в товарищи потерпели неудачу, и вскоре они стали поглядывать на меня с тщательно взращенным презрением — зазвездился совсем этот Малейв… То, что они просто чванливы и скучны, и потому я не хочу иметь с ними дел, просто не приходило им в голову.

Были, конечно, такие типы, которых так распирало от желания меня задеть, толкнуть, оскорбить, чтобы сделать в уме галочку «Звезду опустил», но таковых отпугивал грозный вид моего бдительного лысого охранника, который всегда был где-то поблизости, и предупреждения Курида, названного папочки арестантов десятого поселения. После ужина, во время прогулки, он частенько шел рядом со мной, навязываясь в компанию, и расспрашивал, нет ли у меня проблем, не достает ли кто. Курид был так серьезен и дотошен, что я не мог отказать себя в удовольствии его поддразнить и постоянно его путал и смущал.

Арестантки, держащиеся поблизости, не скрываясь, смеялись над Куридом, когда я над ним подшучивал, и смотрели на меня с интересом, воодушевлением, а то и с щенячьим восторгом. Красноволосой среди них не было, она жила в другом корпусе и у нее были свои охранники, зато я то и дело замечал красотку-апранку, ее подружку, в толпе гуляющих, в столовой, или мы сидели рядом во время вечернего просмотра воспитательно-мотивирующих фильмов. Она интересовалась мной, я замечал ее изучающие взгляды, но больше ко мне не подходила — подружка, должно быть, рассказала, какой я нехороший.

С красноволосой мы виделись только на мусорке, но так старательно держались друг от друга подальше, что почти не пересекались. Разве что иногда, нечаянно «врезавшись взглядами», мы зависали на мгновение, вспоминая о недоразумении под названием «эо-ри», и снова возвращались к своим делам.

Это меня более чем устраивало; настораживало только, что я стал чувствовать девчонку, предугадывать ее появление. Мы то и дело оказывались рядом, нас приманивало друг к другу помимо воли — типичное проявление свежей энергетической связи. Не будь у меня заблокировано эо, я бы эту связь не только ощутил, но и увидел. Ничего, без подпитки, без обновления любая связь рушится, и эта непременно разрушится, пусть и придется подождать. Просто не надо придавать этому значения и обращать на красноволосую внимание, и дело пойдет быстрее.

Под конец недели установилась приятная погода. Ветра, беспрестанно гоняющие облака по небу, приутихли, поуспокоилась, стало теплее настолько, что порой даже припекало, и распустились там и тут на территории поселения блеклые цветочки. Старший надзиратель дошел в своей безграничной и неоспоримой доброте до того, что велел заменить обязательные ежевечерние просмотры фильмов медитациями на воздухе, пока погода неплохая.

Вечерняя прохлада, свежий воздух, красота закатного неба были на пользу арестантам. Медитация в этот раз удалась; многие зевали, но никто не заснул, и даже самые неспокойные субъекты вели себя необычайно тихо. Охрана тоже была непривычно миролюбива, и не раздавалось обычных окриков в духе: «Куд-да?», «Номер такой-то, чего у тебя там?», «Не шуршать, насекомые!», «А ну разойтись!», «КИУ угостить?», «Час до отбоя» и прочее, прочее.

Лысый и тот за мной присматривал только вполглаза. После медитации нам дали еще полчаса побыть на воздухе; я нашел свободную скамью у нашего жилого корпуса и прилег на ней, чтобы лучше видеть небо в кляксах заката.

Послышался какой-то шорох и звуки разговора. Я закрыл глаза и решил прикинуться мертвым… то есть спящим, но арестанты, точнее, арестантки, не побеспокоили меня, и остановились за углом здания. Думаю, они вообще не заметили меня на скамье и, решив, что уединились, азартно зашушукались.

— … Я все уже сказала, — вдруг повысила голос одна из них, и я узнал этот голос. Красноволосая.

— И что с того? — отозвалась другая.

И ее голос я тоже узнал. Это Марла, «мамочка» арестантов. Тоже подбивала ко мне клинья, но когда поняла, что ловить нечего, оставила в покое.

— Ты только себе хуже делаешь.

— Нет, это ты мне хуже делаешь. Подставила, отправила на штрафные работы, настроила против меня всех…

— Извини, милая, но это все я делаю не из природной вредности. Я просто подталкиваю тебя к нужному решению, — заворковала Марла. — Пойми, Хальд не станет ничего у тебя требовать, он мужчина нежный, терпеливый, ему хочется, чтобы все было по согласию…

Красноволосая засмеялась и зло повторила:

— Нежный? Терпеливый? По согласию?

— Глупышка, — насмешливо, покровительственным тоном проговорила Марла. — У всякого терпения есть свои пределы. Я просто не хочу, чтобы Хальд потерял это самое терпение и сделал что-то плохое.

— Да, ты хочешь, чтобы терпение потеряла я, чтобы мне надоело батрачить впустую на мусорке, и я прыгнула бы к нему в постельку, а он похвалил бы тебя за хорошо сделанную работу.

— Да, этого я и хочу, — согласилась женщина. — Мне срок скостят, да и тебе срок скостят, если ты согласишься. Пойми, Тана, мне тоже все это претит, но надо думать о своей жизни, о своем комфорте. Я не знаю, чем ты зацепила Хальда, но он настроен решительно, у него глаз горит. Пока что ему твои отказы приятны, он воспринимает это как игру, но еще немного и он перегорит, и тогда я не знаю, что он сделает. Сдайся ему сейчас, и тогда он будет даже чувствовать себя виноватым, и скорее тебя отсюда вытащит. А если не сдашься, он обозлится и точно испортит тебе существование.

— Как будто мое существование итак не испорчено!

— Поверь, будет хуже. До конца недели думай еще, а потом он тебя позовет.

— Тут и думать нечего. Можешь в сотый раз доложить своему похотливому хозяину, что я не согласна. Лучше я всю жизнь в мусоре буду рыться.

— Вот и будешь рыться, — пообещала Марла. — Так и проведешь остаток жизни: без эо, в нищете, в окружении мусора, горько сожалея о потерянных возможностях. Гибкой надо быть.

Тана неожиданно взвилась:

— Гибкой? И ты туда же? А я вот не хочу быть гибкой! Я считаю, надо быть твердой и стоять на своем!

— Ну и стой, — усмехнулась Марла. — Каждый развлекается, как может.

С этими словами Мамочка ушла, оставив Тану одну.

Девчонка какое-то время не двигалась, слышно было только ее сердитое шумное дыхание. Затем она вздохнула и села прямо на землю; я услышал, как приминается травка и ломаются стебельки цветов. В таком положении она могла уже разглядеть, что на лавке кто-то есть, но девушка не ушла, возмущаться не стала, так что я сделал вывод о том, что она на лавку не смотрела вовсе.

Как и вчера, как и позавчера, энергетическая связь нас притянула друг к другу, мы пришли в одно и то же место в одно и то же время. Главное, не шевельнуться, не выдать себя, а то эта Тана решит, что я нарочно ее преследую, и устроит скандал так, как она умеет.

Я смотрел в небо, девушка молча сидела — и, вероятно, смотрела в землю.

Послышался тихий всхлип… шмыганье… сердитый вздох. Красноволосой хочется выплакаться, а она себе не позволяет.

Лысый ошибся: она не спит со старшим надзирателем и, судя по всему, копаться в мусоре будет до скончания веков. Я вспомнил надзирателя, его смазливую наружность, приглаженные светлые волосы. Он даже с виду скользкий, диагноз можно ставить сразу — мудак, упивающийся властью.

Тана всхлипнула снова, прерывисто вздохнула и поднялась.

— Будь гибкой… — пробормотала она и направилась к лавке.

Я приготовился к скандалу, но девушка и сейчас меня не заметила, и, сильно пнув по лавке, прорычала:

— Да пошли вы все!

Так и не увидев меня, она ушла; я приподнялся-таки и посмотрел ей вслед.

Молодец, красноволосая! Не прогибайся.

Тана

В последний день срока, который я дала Доброжелателю на выполнение его части уговора, меня доставили к Дадено. Перед этим, что примечательно, меня заставили принять душ, выдали новый красный костюм и только тогда повели к аэро-площадке, где меня уже ждал аэрокар и двое типов из охраны, которых я уже знала визуально. Полет продлился недолго, но я все равно насладилась им, нагляделась в окно и потешила себя слабой надеждой на то, что вскоре я снова полечу — но уже с Хесса, домой, и не на аэрокаре, а на звездолете.

Замначальника колонии встретил меня неприветливо; сдвинув густые брови, он кивком указал мне на стул для посетителей и, как только я села, с минуту молча на меня смотрел.

— Ох, и не нравится мне все это, Скайлер, — сказал он, наконец. — У вас ни с того ни с сего появился адвокат, да такой цепкий и кусачий, что от него невозможно отбиться. Вцепился, как тхайн, и держит намертво. Третье прошение пришло на пересмотр вашего содержания. Как вы это объясните?

— Хороший адвокат, — улыбнулась я, чувствуя, как быстрее начинает биться сердце, и как надежда на скорое освобождение расправляет крылышки и даже начинает трансформироваться в уверенность. — Отрабатывает деньги.

— Вот именно! — Дадено прищурился. — Откуда у вас вдруг взялись деньги на адвоката?

— Это имеет значение? — приподняла я бровь.

— Не увиливать и отвечать честно, гражданочка, в ваших же интересах, — раздраженно сказал мужчина. — Даже если ваш зверюга-адвокат добьется пересмотра дела, ближайшее время вы все равно проведете в трудовом поселении, а это не меньше месяца-двух. И я хотел бы знать, придется нам потом выплачивать штрафы и компенсации за то, что держали вас тут, невиновную, или наоборот, придется ужесточать ваше содержание.

— Что именно вы хотите от меня услышать?

— Правду!

— Какую именно?

— Всю! — решительно заявил Дадено. — Как вы, молоденькая полицейская, отличница, едва начав работать, совершили столько ошибок? Почему вас так спешно отправили на Хесс? И почему защита ваша активировалась только сейчас, а не тогда, когда заваруха только началась?

— Когда заваруха началась, ни у меня, ни у моей семьи не было денег на хорошего адвоката. А у тех, кто хотел меня сюда упрятать, денег было предостаточно. Вот и разгадка.

— Ладно, но что вы сделали, Скайлер? Виновны вы, в конце концов, или нет?

— Виновна, — признала я. — В том, что искорежила кар своего начальника. Это преступление я готова отработать, но все остальное — поклеп.

— А то, что вы изувечили гражданина Поукка?

— Изувечила? — усмехнулась я. — Он просто получил по носу, вот и все. Поукк старшей расы, на нем уже все давно зажило.

— Почему вы это сделали?

Мне захотелось огрызнуться и сказать, что это не его дело, но я сдержала возмущение. Я болезненно реагирую на все эти допросы; только меня начинают расспрашивать, как мне хочется ругаться и возмущаться. Злит меня то, что я не смогла тогда придумать, как настоять на своем и при этом не подставиться под удар.

— Знаете… — промолвила я, вспоминая, когда все началось. — Я очень старалась. Сначала в школе, чтобы получить высший балл и возможность выбрать высшее учебное заведении получше, потом в академии Жизни, чтобы овладеть всеми премудростями эо, потом снова в Школе — но уже в полицейской, чтобы выдержать конкуренцию. Я говорю вам это, чтобы вы поняли, насколько я дорожила своей работой. Меня взяли обычным патрульным и поставили в пару к опытному сотруднику. Однажды вечером, патрулируя улицу, мы увидели, как наземный кар снес уборочного робота; робота зацепило, проволокло по асфальту, превратило в покореженную железку, а собранный мусор разбросало по улице. Мы просигнализировали гражданину, который вел кар, чтобы он остановился. Гражданин остановил кар, и вышел к нам. Мой коллега начал объяснять ему, что за порчу уличной уборочной техники нужно уплатить штраф. Гражданин этот, молодой человек старшей расы, увидев, что дело всего-то в роботе, разозлился, что мы остановили его по такому пустячному поводу, и, оскорбив нас, собрался уехать. И тогда…

— … Вы его задержали, — вставил Дадено, внимательно на меня глядя.

— Да, задержали. За оскорбление сотрудника полиции при исполнении и за порчу имущества. Поукк разорался, начал оказывать сопротивление, и тогда я…

— Сломали ему нос.

— Он сам подставился под удар! Мы имели право задержать его. Я не хотела причинять ему вред, просто он слишком сопротивлялся. Естественно, мы отвезли Поукка в участок и оформили. Я думала, на этом все, и через пару дней выкинула этот инцидент из головы, но тут меня вызвали к начальству и строго отчитали за рукоприкладство при задержании и заставили писать объяснительную. Этим дело не ограничилось. Поукк явился в участок и потребовал от меня извинений.

— Вы, конечно, не извинились, — протянул Дадено.

— Естественно.

— А что же ваш коллега? Старший опытный напарник? Как он себя повел?

— Отвел меня в сторонку и посоветовал извиниться, налегал на то, что я перестаралась, нос Поукку сломала…

— Вы себя виноватой не считаете?

— Однозначно нет. Этот Поукк при задержании нас так крыл, что это мы могли бы подать на него в суд — за оскорбление чести и достоинства.

— Так, значит, вы врезали ему, потому что он вас оскорбил? А как же ваша полицейская выдержка?

— Я не била его, — отчеканила я. — Он получил в нос случайно, когда пытался вырваться. С выдержкой у меня все было в порядке.

— Было… — хмыкнул замначальника колонии. — Что же дальше? Поукка настолько задело, что вы сломали ему нос, что он решил вас растоптать?

— Я действовала в рамках закона, он — нет. Поэтому я пошла на принцип и не стала извиняться. Поукк пообещал, что я вылечу с работы. Меня снова вызвало начальство и снова надавило, причем очень жестко. Им было безразлично, что случилось на самом деле, просто они хотели избежать проблем и вынуждали меня признать, что я превысила полномочия при задержании. Я не признала.

— Поукк, я полагаю, тоже не сдавался.

— Не сдавался.

— Встретились два упрямца… Уборочный робот, сломанный нос — такие пустяки! А вы попали в трудовую колонию. Самой-то вам не смешно, Скайлер? Может, у вас просто многовато гонора?

— Если желание отстаивать свои интересы и не проглатывать оскорбления называется гонором, то да, у меня многовато гонора, — спокойно ответила я, но Дадено фыркнул и закатил глаза. — Вместо того чтобы поставить на место богатенького зарвавшегося мальчишку, они сделали меня виноватой. Назвали малолеткой с неустойчивой психикой, которой не место в полиции. Уведомили, что я должна возместить Поукку моральный ущерб и ущерб за причинение физических повреждений, и что я уволена. Я сказала, что буду обжаловать это решение, и стану защищать свою репутацию. Тогда мой непосредственный начальник рассмеялся, назвал меня идиоткой, и пообещал, что никто из сослуживцев меня не поддержит.

— И вас действительно никто не поддержал, — заметил Дадено. — Почему? Будь вы на хорошем счету, Скайлер, начальство бы вас выгородило, а сослуживцы встали бы за вас горой. Но все согласились, что вы проблемная и агрессивная. Вы и мне видитесь очень агрессивной, Скайлер. Не зря природа вас маркировала красным, — произнес мужчина, скользя взглядом по моим волосам. — Зачем вы превратили в железку аэрокар своего начальника?

Я ждала этого вопроса, но он все равно меня застал врасплох. По правде говоря, за этот поступок мне ужасно стыдно… Вздохнув, я проговорила с сожалением:

— Этот аэрокар он купил на премию, которую получил за «образцовое исполнение служебных обязанностей». Я очень-очень зла была тогда… Мне показалось символичным искорежить этот аэрокар прямо перед полицейским участком, прямо перед окнами начальника. Чтобы показать, чего стоит его «образцовая служба»…

— Эх, Скайлер, Скайлер. Так нельзя, так только дети поступают, когда дуются. Ах ты, нехороший дядя! Возьму и сломаю твою машинку!

Так умильно получилось у Дадено изобразить взрослого ребенка, что я не удержалась от смеха.

— Вы им сами дали повод себя засадить, понимаете? Вас ведь сочли опасной для общества. Им на руку была ваша вспышка гнева.

— Знаю, — вздохнула я. — Зато я попортила им нервы.

— А себе — жизнь. — Замначальник колонии шумно вздохнул и покачал головой. — Вы меня жутко, жутко раздражаете… Потому что говорите правду. От таких, как вы, идеалистичных дуралеев, всегда стараются избавиться. Как человек вы мне симпатичны. Честно. Упрямство просто алмазное! Не трусите в сложной ситуации. Но смотрю я на вас… на девочку, которая и пожить то еще не успела толком, и мне хочется сказать: «Ну что же ты глупышка артачилась? Что же ты о себе-то не думала?»

— Я о себе и думала. Никогда бы не смогла себе простить, если бы попросила у Поукка прощения. Один раз дашь слабину, прогнешься — так и будешь гнуться всю жизнь…

Совесть болезненно меня кольнула. Один раз я все-таки изменила принципам, когда решила подставить Найте. И сжирать меня это будет, наверное, до конца жизни…

— Сложно вам будет, Скайлер, — проговорил Дадено, и мне показалось, я услышала в его голосе теплые нотки. — Как я и сказал, адвокат вас может отвоевать, и получите вы свободу месяца через два, потому что с этими бюрократическими проволочками и судебными распоряжениями быстро провернуть все не удастся. Но с вашим темпераментом разрешение на использование эо в дальнейшей жизни вы вряд ли получите. Кстати, — заметил он, заглянув в мое личное дело в планшете, — в поселении вы себя проявляете плохо. Штрафы. Драки. С арестантами не сходитесь. В том, что у вас всегда возникают проблемы, и вы настраиваете против себя людей, тоже другие виноваты, да, Скайлер?

— Да.

Мужчина закатил глаза.

— Вы хотели знать всю правду? — продолжила я. — Так вот вам правда. Старший надзиратель десятого поселения Хальд домогается меня. Он еще до меня не добрался, потому что я защищаюсь, как могу. Как только я твердо сказала ему «нет», арестантка Марла по его приказу настроила против меня арестантов, и теперь я изгой. Я попала на штрафные работы из-за нее, якобы потому, что наделала брака. Охрана знает обо всем, и молчит. Мужчинам-арестантам запрещено меня трогать, они считают, что я собственность Хальда. Зато им не запрещено трогать других арестанток! Один из них пытался изнасиловать девушку, а охрана закрывала на это глаза!

Дадено выслушал меня с терпеливым, безоблачным спокойствием (которое куда страшнее гнева!), и когда я закончила, уточнил елейно:

— Это все?

— Нет, не все. У нас в поселении содержится звезда Союза, Найте Малейв. К нему приставлен охранник. Так вот, этот охранник позволяет себе бить его с жестокостью, в полную силу. И это после недели в изоляторе! Если вы не вмешаетесь, Малейва домучают и он умрет, и тогда ЦФ и пресса вас съедят в один присест!

— Идите прочь отсюда, — сквозь зубы проговорил хозяин кабинета, все еще сохраняя спокойствие. Только глаза стали черными-черными. — Что б я еще когда-нибудь послушал хитрую пигалицу… Навешала мне лапши на уши! Молодец, Скайлер! Теперь я понимаю, почему вы здесь!

Я поднялась со стула и ответила:

— Я здесь потому, что говорю правду. Неприятную, жутко-жутко раздражающую правду… Вот вы и кривитесь. Я не ради себя это все говорю, я просто ставлю вас в известность. Просто наведите справки о Хальде, узнайте, сколько арестанток прошли через его кровать, сколько из них покинули колонию раньше срока! Узнайте, почему Марла и Курид так хорошо устроились. А вот записи с камер смотреть бесполезно. Они почему-то не записывают все самое интересное.

— Вон! — прогремел Дадено.

Что поделать? Я вышла вон.