Глава 19

Тана

— Ешь, а то тонкий, — велел Удор, неодобрительно оглядывая меня.

— Тонкая, — поправила я.

Он повторил себе под нос правильное окончание, чтобы лучше запомнить, и повторил, чтобы я ела быстрее, пока бутерброд не остыл.

Разваливающиеся подогретые бутерброды с жирной мясной начинкой и невесть чем еще он вручил мне с непреклонным видом — не съешь, так заставлю! Бутерброды выглядели устрашающе, истекали жиром и соусом, но были ничего так на вкус, а главное — сытными. Я наелась практически после двух «укусов», но чтобы не обижать Фроуда, продолжала есть.

Такая гора мышц, такой свирепый вид — и такая добрая, заботливая натура! Удор заметил, что я недоедаю, и теперь постоянно для меня припасает еду — пожирнее, посочнее, покалорийнее.

Пару дней назад мы случайно встретились на одной из тех улиц Ареты, где множились точки быстрого питания. Я очень обрадовалась и сразу повела парня обедать в нормальное кафе, чтобы отметить встречу; дружелюбной и открытой меня не назвать, но рядом с Удором мне так легко, что я становлюсь лучшей, более приятной версией себя.

Неудивительно, что ответственный и толковый парень, не боящийся труда, легко отработал долг, получил хорошие рекомендации и был переведен в Арету. Быстрому освобождению способствовало то, что он прямо сказал психологу во время одной из бесед, что никакое эо ему не нужно, и что он хочет жить как нормальный человек безо всяких способностей. Его желание охотно исполнят: он получит отметку в дело «ЭО-БЛОКИРОВАН» и станет обычным. Это комиссии по освобождению очень даже нравится — чем возиться с психокинетиками, лучше просто лишать их эо, а когда арестанты сами этого хотят, то это просто замечательно.

Я спросила у Удора, как он собирается жить дальше. Апранец ответил, что после Хесса он хочет отправиться на одну из развитых планет системы Апра, поработать, скопить денег, а потом вернуться домой, к себе в глушь. В свою очередь парень спросил, чем займусь после полноценного освобождения я. Я ответила, что тоже вернусь на родную планету и устроюсь в аэротакси, а может, и наземное — но там платят меньше.

Разговор тогда не задался, и радость от встречи поубавилась. И я, и Удор понимали, что нам придется забыть о мечтах, о высоких стремлениях, о влюбленностях в недостижимые идеалы, и начать жить по-простому, приземленно, не ловить звезд с неба. Может, это и к лучшему. Мечты иногда превращаются в мании и только вредят…

— Мясо дает силу, — нравоучительно сказал апранец, с удовлетворением заботливого родителя наблюдая, как я ем.

Я жевала и кивала.

— …Дома я любить жарить большой кусок гойгока, — поделился Удор своими вкусовыми предпочтениями.

— «Гойгока»?

— Травожрущее животное, — объяснил парень.

— «Травоядное», а не «травожрущее», — со смехом сказала я, и оглянулась. Найте где-то поблизости… Надо бы уйти. Я пошла подальше от источника волнительных энергий.

— Нельзя есть, пока ходить, — проворчал Удор.

— Нфишего, — с забитым ртом ответила я, ускоряясь.

Близость Найте стала еще явственнее, и я оглянулась снова. Кусок мяса попал не в то горло, и, выронив бутерброд, я закашлялась.

— Я же сказал! — укоризненно произнес парень и с размаху хлопнул меня по спине.

Удар был такой, что из моего рта вместе с треклятым кусочком мяса чуть не вылетели внутренние органы.

— Как ты смеешь бить мою женщину, варвар! — прозвучал наигранно гневный голос Найте. Хоть я и чувствовала приближение Малейва из-за связи, все равно всегда оказывалась застигнута врасплох, когда он появлялся.

Удор шутки не понял:

— Я ее не бить!

— Ничего себе — «не бить»! Да ты чуть не убил мою любимку, животное! Дорогая, — склонился Малейв ко мне, — ты как?

— Отстань, а? — попросила я по-хорошему.

— Я никогда не бить женщин, — продолжил оправдываться Удор, задетый обвинением Найте. Увы, он не понял, что этот насмешник просто веселится. — Я просто хотеть вытолкать из нее мясо!

— Избавь меня от подробностей своих гнусных замыслов! — опять же притворно поморщился Малейв. — «Вытолкать мясо»… Фу, маньяк!

— Я не обращаю внимания на Найте, и ты не обращай. Он просто назойливый дурак, — сказала я Удору.

Апранец в упор поглядел на Малейва и, кивнув, выразил свое согласие с этой характеристикой.

Меж тем сам Найте посмотрел на упавший бутерброд и уже вполне искреннее проговорил:

— Ну и мерзость. Как вы это едите?

— Еда это просто топливо, мы, простые смертные, не делаем из нее культа, — едко сказала я.

— Вот именно, еда — топливо. А топливо нужно качественное. Идем-ка, я предложу тебе топливо получше.

Я повернулась к Удору, взяла его из свертка еще один горячий жирный бутерброд и, не сводя глаз с Найте, вгрызлась в сочащуюся начинку. Мужчина посмотрел на меня со смесью отвращения и одобрения.

— Тане надо мясо, — сказал Фроуд, с умилением на меня глядя. — Она тонкий… кая.

— Мясо питает низкие энергии, дружочек. Нам, психокинетикам, пища нужна другая. — Посмотрев на апранца, Найте добавил: — Тебе бы не помешало сбросить вес.

— Я нормальный, — набычился Удор.

— Класафец, — снова с набитым ртом поддакнула я.

Найте обошел апранца кругом, нахмурился, и спросил у меня:

— Так вот какие мужчины тебе нравятся? Крупные и мощные мясоеды?

— Да, я нравлюсь Тане, — ответил за меня Фроуд, расправляя плечи и непроизвольно напрягая руки, чтобы на них четче вырисовались мышцы.

— Чего не сделаешь ради любви, — вздохнул Найте и ловко взял оставшийся бутерброд из свертка Удора; парень не успел уберечь бутерброд. — Придется соответствовать твоим плохим вкусам, дубик мой краснолистовой.

С этими словами Малейв смело вгрызся в бутерброд.

— Это не твой еда! Верни Тане! — рассердился Удор и кинулся к Найте; я преградила парню дорогу и примирительно сказала:

— Пусть ест, мне не жалко. Тем более вон он какой худой!

— Дрыщ, — презрительно проговорил Удор.

— А вот это слово ты знаешь, — удивилась я.

— Я не дрыщ, — воспротестовал Найте.

— Дрыщ, дрыщ, — мстительно подтвердила я, повторяя его же недавний манер и обходя кругом. — Кожа да кости. Вот что, Малейв. Тебе самому надо заняться весом, поднабрать, а то взгляду не за что зацепиться.

— Раз так, что же твой взгляд постоянно за меня цепляется?

— Просто ты ужасно неприятный, дружочек, — продолжая ему подражать, сказала я. — Людям, знаешь ли, свойственно таращиться на прекрасное и ужасное. И что же ты есть перестал? Как я могу видеть в тебе мужчину, способного на подвиги ради избранницы, если ты даже не можешь съесть во имя любви бутерброд?

Найте собрался с силами, вздохнул, как человек, собирающийся совершить смертельный подвиг, и продолжил есть бутерброд. Мы с Удором смотрели, как он жует, давится, глотает, морщится, и переглядывались с довольным видом.

«Если так подумать, — мелькнуло в моих мыслях, — из этого божка телешоу вполне можно слепить нормального человека».

Найте доел бутерброд и вытер тыльной стороной ладони рот.

— Вкусно? — насмешливо спросила я.

— Если я умру от отравления этой, с позволения сказать, «едой», — серьезно сказал Малейв, — ты просто обязана будешь усердно полить мой прах слезами, прежде чем его развеют на Энгоре.

— Обязательно, — опрометчиво пообещала я.

— …Но перед тем как мое тело отправят на кремацию, ты должна будешь припасть к моим мертвым губам.

— Ни в коем случае. Еще чего — целовать мертвеца!

— Кто знает, может, я тогда оживу, — блеснул глазами Найте.

— Тогда тем более целовать не буду!

Мы долго еще перебрасывались словами, пытались уколоть друг друга, дразнились, как дети… Когда, наконец, мы разошлись, и Удор стал провождать меня к общежитию — он это делал всякий раз как мы встречались — сказал с грустью и смирением:

— Вы так много говорить, смотреть… А она со мной не хотеть говорить. Даже рядом стоять.

Я поняла, что Удор говорит об О-Тайле и, вздохнув, промолчала.

Лучше встретиться с рептилоидом, чем страдать от неразделенной любви.

Неро

— Когда улетаешь? — спросила мама.

— Как только завезут на Хесс заказанные мной усилители для охранной системы, и ее можно будет проверить в работе. Хочу, чтобы все было идеально.

— Долго ты здесь уже находишься?

— Долго.

Мама посмотрела на меня лукаво и насмешливо, будто знает все мои планы и считает их безнадежно бестолковыми. Этому выражению научился от нее Григо… Но в его исполнении этот взгляд бесит безмерно, тогда как лукавство и насмешливость матери только придают ей очарования.

— Знаешь, сын, — со вздохом сказала она, — стремление все контролировать доведет тебя однажды до нервоза, а то и до нервного срыва. Бросай работу, перестань наблюдать за Григо — он сам должен за себя отвечать, не маленький мальчик уже. Улетай отсюда, развейся, заведи, в конце концов, роман.

— Обязательно. Как только закончу дела.

— Зачем же ждать? Начни развлекаться сейчас; я знаю, ты давно не отдыхал.

— Не могу отдыхать, пока не буду удовлетворен работой.

— Ужасно, — снова вздохнула мама. — Один мой сын преступник, другой — формалист, третий — невыносимый зануда. Это промахи нашего с Гоином воспитания, или вы просто неисправимые?

Я промолчал, давая матери самой найти ответ на этот вопрос, и посмотрел на табло. Подготовка к отлету шла по плану; скоро должны были пригласить пассажиров на предварительный медицинский контроль.

— Неро, — позвала мама. — Ну-ка посмотри на меня.

Я послушно посмотрел на нее.

— Григо вляпался в большие неприятности, и я не хочу, чтобы ты увяз вместе с ним. Обещай, что не будешь портить себе жизнь, пытаясь помочь брату — это бесполезно, он сам себя подставляет раз за разом. Ты сюда прилетел продавать охранные системы — так продавай. Хватит уже присматривать за Григо, все равно предсказать поступки этого рептилоида в человеческом обличье невозможно.

В голосе матери слышались обреченность и тревога, сплетенные со злостью на старшего сына. Он всегда был таким: упрямым, проблемным, задиристым. Плохо учился, устраивал драки, сбегал из дома, злоупотреблял эо… Но именно он всегда был и остается любимчиком родителей, их надеждой, их силой. В нем они видели будущее Рода, от него ждали великих свершений.

Затаенная, мучительная зависть давно жгла меня изнутри, и я не мог с ней справиться. Оставалось только маскировать ее.

— Как же не контролировать его? — ответил я. — Он позорит наш Род, позорит Энгор. Мы итак уже недобро ославлены. Я не могу оставаться в стороне, ведь я дорожу репутацией нашего Рода.

— Я тоже, поэтому и настояла на том, чтобы Род не вступался за него, когда он сделал этой липучке Ларии внушение. Григо должен был пробыть здесь несколько лет и попривыкнуть к жизни, где ему ничего не дозволено, где есть только труд и дисциплина. Но судьба и тут сделала ему подарок: он скоро освободится…

Женский голос пригласил пассажиров сегодняшнего рейса на медицинский контроль.

Мать поднялась с диванчика, поправила идентификационный браслет на руке и испытующе на меня посмотрела. Мое сердце сжалось в опасении, что она знает, о чем я думаю, чего хочу.

— Не думай, что мы все ему простим, что мы всегда его примем, потому что он сильнейший психокинетик столетия. Не исправится — вылетит из Рода. — Улыбнувшись, мама произнесла весело: — Перед прилетом на Хесс я вычитала в Сети, что здесь проводятся интересные лесные экскурсии, экскурсии на водопады. Я не успела ни на одной побывать. Побывай там за меня, посмотри на другой Хесс — живописный, зеленый.

— Я не любитель природы.

— Знаю. Вы с Виго два городских чистоплюя. Помню, вывезешь вас в лес погулять, на деревья, животинок посмотреть, и начинается: «Ф-у-у, ма-а-ам, здесь мо-о-о-шки», «Я не буду писать в кусты, где туалет?», «Но-о-ожки устали»…

Я рассмеялся, вспомнив энгорское детство. Нас с Виго и правда леса не привлекали, и больше всего на свете мы любили копаться в бытовых механизмах, разбирать роботов, допытываться, как что устроено, поэтому и просиживали часами в ангарах, кладовках, гаражах, или тащили инструменты и роботов в свои комнаты, захламляя их. Это Григо шлялся где попало…

Моя улыбка пропала, как и всегда при мыслях о старшем брате. Приняв обеспокоенное выражение лица, я оглянулся на табло и проговорил:

— Тебе пора на медконтроль. А я лучше слетаю в первое трудовое поселение и посмотрю, как там дела обстоят с охранными системами. Это куда интереснее, чем водопады и леса. И это для меня лучший отдых.

— Лучший отдых — смена деятельности и окружения, балбес, — проворчала мама. — Идем. А то вижу, тебе не терпится меня спровадить.

— Как ты можешь так говорить? — укоризненно протянул я.

— Не прикидывайтесь, сударь, я вас с пеленок знаю.

Я усмехнулся, услышав начинающее забываться энгорское обращение.

Мы подошли к выходу из зала. Проверяющий сверился с данными на мамином браслете и зажегся зеленый сигнал. Главная женщина Рода Малейв протянула мне руку для поцелуя, затем предупредила:

— Имей в виду, Неро — ты тоже вылетишь из Рода, если заиграешься.

Я похолодел, и снова паническая мысль о том, что матери все известно о моих планах, молнией меня пронзила. Но внешне я паники не выдал, благо что с детства научился не показывать неудобных эмоций.

— Не переживай, — произнес я спокойно. — В отличие от некоторых, я меру знаю.

Она ничего не ответила и зашла в коридор, над входом в который горел зеленый сигнал. Когда мать исчезла из виду, я развернулся и быстро пошел к выходу из зала ожидания, все так же сохраняя на лице спокойное выражение, хотя был очень далек от спокойствия.

Каром я пренебрег, пешком пошел до улицы, которая вечно оглашалась визгливыми голосами продавцов мерзкой еды, готовящейся прямо под навесами, у дороги, с нарушением санитарных норм.

Хесс — дыра, куда свозится мусор, как технический, так и людской. Куда ни кинь взгляд — старые кары, раздолбанные аэрокары, облупившиеся фасады, грязные улицы, ТПТ-вышка и та вот-вот рухнет. Но хуже всего — люди. Непорядочные, озлобленные, уставшие, почти все — бывшие арестанты. Нормальных граждан почти и нет, да и останутся ли на Хессе нормальные? Это трудовая планета, здесь остаются только те, кому больше некуда податься, кому удобнее жить по правилам, по графику, по указке, в ужасных условиях, зато с какой-никакой соцзащитой.

Я сбавил шаг и стал выглядывать Кайетану Скайлер, «Тану». Я знал, в какие дни и во сколько она здесь обедает, когда проходит мимо, во сколько оказывается у входа в общежитие. Нет, я не следил за ней, я следил за Григо — который следил за ней.

Мать считает, Григо играет влюбленного, чтобы Лария от него отстала, чтобы поняла, что вакантное место занято. Сама Тана отнекивается, шипит на Григо, но чем больше я наблюдаю за ними, тем меньше остается сомнений, что между этими двоими действительно что-то есть. Они появляются иногда в компании огромного апранца с агрессивным лицом. Апранец держится рядом с Таной, но не пытается оградить ее от Григо, не мешает им, и с непонятным мне смирением отходит, когда Григо приносит девчонке пирожное в коробке из отеля, или какой-то другой подарок, или пытается взять за руку.

Сегодня, в это время, у Григо смена, и апранец тоже не появится. Тана должна прийти одна, подойти вон к тому прилавку и взять один из пирожков на перекус — она верна привычкам.

Я встал неподалеку и стал настраивать идентификационный браслет; светящиеся зеленым данные на браслете слепили мои уставшие глаза. Я был утомлен и в то же время возбужден, мне требовался сон. Мамин совет кстати: мне бы в лес, к воде, расслабиться, отдохнуть от работы, разгрузить голову… Но я не могу. Не могу не перестать думать о Григо, перестать сравнивать себя с ним.

Это как болезнь, как наваждение, которое пройдет только тогда, когда я поднимусь выше, чем он, или он упадет низко, очень низко… Одним своим существованием он мне мешает, и так было всегда.

Не будь его, старшим был бы я, и меня бы считали надеждой Рода Малейв. Он ненадежен, слишком себялюбив, преступно пренебрежителен к другим, нахален… а его обожают. Почему? Потому что он сильнейший психокинетик столетия? Но он давно уже не доказывал этот свой титул! Чем все восхищаются? Почему женщины мечтают о нем? Он даже не красив!

Тем более он всего лишь приемыш, не заслуживающий по праву всех тех благ, которыми его одарили звезды и родители. Он не Малейв. Он просто звереныш из лесу, присвоивший себе известную фамилию, символичное звучное имя…

Желчная зависть не давала мне покоя, накатывала волнами неприятия к нему и презрения к самому себе за то, что не могу перестать прикидывать, как бы сложилась моя жизнь, не будь его… Я надеялся, после того инцидента с Ларией он надолго останется в трудовой колонии, потеряет любовь прессы и фанатов. Но черный пиар — тоже пиар. Теперь о Найте Малейве говорят чаще, пусть и с осуждением, и знакомые гражданки с придыханием произносят его имя. Он теперь плохой мальчик, а плохие мальчики очень привлекают девочек.

Мои глаза машинально выцепили на другой стороне улицы знакомые красные волосы. Я опустил руку с браслетом и пошел к Тане.