Глава 24

Неро

Неизвестность хуже всего. С момента, как я отправил Хальда к влюбленной парочке, прошло уже больше восьми часов, и до сих пор ни треклятого Григо, ни его красноволосой избранницы, ни самого Хальда я не видел, и никто не мог сообщить, куда они могли запропаститься.

Лария о моих планах не знала, но и она разволновалась, потеряв из виду объект своей ненормальной страсти. Я дежурил то возле отеля, то возле общежития, высматривал уже не только Григо или Тану, но и их общего дружка, здорового апранца. Последний тоже ни разу не попался на глаза, хотя обычно мозолил их!

Можно было, конечно, обратиться в полицию, но это было бы подозрительно, так что мне оставалось только ждать вестей. И я их дождался. Когда Григо не явился на смену, и в отеле стали его искать, выяснилось, что он задержан и опрашивается комиссией по освобождению.

Задержан! Этого я и хотел, но вместо ликования пришел страх, и сердце сковало льдом дурных предчувствий. Что, если Хальд перестарался? Что, если теперь наш Род будет покрыт позором? Что натворил Григо? Где Тана Скайлер?

Лария ходила за мной хвостиком и канючила: «Узнай, что случилось, потребуй у комиссии объяснений». Не знаю, как я не сорвался на нее…

На следующий день я увидел Тану. Девушка с самого утра начала шататься возле точек уличной еды; вид у нее был расстроенный, взволнованный. Я подлетел к ней, спросил, видела ли она Найте.

Тана посмотрела на меня; ее взгляд был так холоден, что мне показалось, я попал под ледяной душ.

— Ты знаешь, где Найте? — повторно спросил я.

— А что, Хальд не рассказал? — елейно спросила девушка.

— Какой еще Хальд?

— Тот самый, которого ты отправил к нам на встречу. Тот самый, который должен был спровоцировать Найте… или меня — как получится.

Меня словно под дых ударили. Они поняли; они знают. Плевать! Главное узнать, что произошло! Я не стал разыгрывать дальнейшее удивление.

— Хальд пропал, — сухо и ровно ответил я. — Поэтому я ничего не могу разузнать.

— Какая жалость. Неприятно, когда ниточки от интриг выскальзывают из ручек, да?

— Прекрати нести чушь, — прошипел я. — Найте жив? Здоров? А Хальд?

Красноволосая покачала головой и языком цокнула.

— Ой-ой. Ты устроил пакость, не просчитав последствия? Это совсем не по-центавриански.

Я сжал губы, чтобы не сказать лишнего, и руки напряг, чтобы, не допусти Звезды, не пустить их в ход. Эта девчонка еще хуже, чем Найте: гонора не меньше, чем в нем, хотя сама из себя ничего не представляет. Она вызывала у меня примерно те же чувства, что и Григо, и это меня самого удивляло. Облить бы ее в ответ презрением да уйти, но я и шевельнуться не мог, все смотрел на нее.

Губы сжаты, брови сдвинуты, в глазах лед, но сами глаза… Опухшие? Да и лицо довольно отекшее. Она или пила, или ревела, или и то и другое.

— Ты плакала, — вырвалось у меня. — Долго. Из-за него?

Ее реакцией было только легкое движение ресниц.

— Любишь его? — продолжил допытываться я. — Знай, что надеяться на взаимность бесполезно. Он любит только самого себя. Хотя-я-я … Он может влюбиться, допускаю. Но только в женщину фееричной красоты, выдающегося ума или равной ему по способностям. А ты… — я выразительно усмехнулся, но губы онемели, когда девушка улыбнулась.

Улыбка ее превратилась из едва намеченной в широкую, и Тана… рассмеялась.

Для меня это было как еще один удар под дых. Как такое случилось, если это я нападал на нее? Поглоти меня Черная дыра! Почему все идет не так?!

— А что я? — отсмеявшись, произнесла она негромко, но уверенно — так, как должен был говорить я. — Я себя ценю такой, какая есть. Знаешь, я очень рада, что встретила вас — и тебя, и Найте, и даже Ларию. Это мне раскрыло глаза на то, что я не только не хуже вас, родовитых, богатых и знаменитых, но даже и лучше. Я покину Хесс, как и полагается, перевоспитанной. Я больше не буду корить себя за то, что сломала нос зарвавшемуся хаму и искорежила кар продажного начальства. И тем более не буду переживать из-за вас, братцев Малейвов. Может, вы и кажетесь со стороны успешными и уверенными, но на самом деле вы просто двое закомплексованных мальчишек.

С моей стороны был бы очень уместен ответный смех, но я смог добиться только того, что дернулся уголок рта.

— Мне все про вас ясно, кроме одного, — продолжила Тана, и шагнула ко мне. — Почему ты ему завидуешь? Что в нем такого, чему действительно стоит завидовать?

— Ответ на поверхности, — сквозь зубы процедил я. — Его уровень эо. Такая мощь дается с рождения. Это дар. Это делает его заведомо сильнее и выносливее остальных. Как ни старайся одолеть — не одолеешь. Он Найте — бессмертный.

— Вот именно! Это дается с рождения, как цвет глаз, как строение тела… Как можно завидовать тому, что дано изначально, тому, чего он сам не заслужил? Он, наоборот, порицания заслуживает, потому что ничего толкового со своим уровнем не сделал. Более того, его стоит пожалеть, потому что собственная сила его сломала.

— Сломала?

— А по-твоему, он здоровый цельный человек? У него комплекс бога, при этом он себя ненавидит. Ты так хочешь ему навредить, так хочешь низвергнуть его с пьедестала, на который его возвело общество, но не видишь, что он сам себя разрушает. Тебе надо только подождать, чтобы твои желания сбылись, — горько закончила Тана, и в голосе ее призрачно зазвенели слезы.

Мне казалось, будет приятно увидеть, как она расстроится, но я ошибся.

Тана отвернулась от меня, пряча лицо, пряча глаза…

У меня хороший уровень эо, но я никогда не полагался на него, не делал ставку на развитие психических способностей. Разве что иногда применял эо-зрение, чтобы убедиться, что правильно истолковал намерения подозрительного делового партнера или девушки, которую вижу на первом свидании.

Аура у Таны была тусклая, неоднородная, с примесями огорчения, печали, злости, но основной цвет, пусть и бледный сейчас, хорошо просматривался. Когда в ауре преобладает один цвет, это говорит о силе испытываемой эмоции, или о чувстве.

Тана недавно горела красным.

Чувства имеет разные оттенки… Материнская любовь просматривается на ауре зелено-золотыми цветами, дружеская привязанность — желтыми, симпатия всегда ровно-желтая с искорками голубого, влечение — бордовое. А любовь между мужчиной и женщиной всегда красная, яркая, и всегда оставляет заметный след на энергетике человека. У большинства людей красного следа в ауре нет. Но тем, кто этим цветом горит, можно только позавидовать.

«Зависть! — подумал я. — И здесь мне завидно!»

Аура матери всегда вспыхивала ярче, когда она видела Григо. Он вызывал у нее более яркие эмоции, чем мы с Виго, и вызывает и сейчас. Может, поэтому я редко прибегаю к эо-зрению, хотя и без него вижу, что Григо ей дороже?

— Вы все для него светитесь ярче, — вымолвил я. — Он только входит в помещение, и все зажигаются. Вот и ты горишь так, как не горела никогда. Судьба у него такая — зажигать, а самому гореть путеводным огнем. А я, мерзавец такой, огонь этот потушить хочу. Только это не случится никогда, не волнуйся. У меня не получится. Банально не хватает креативности.

Тана украдкой вытерла слезы и повернулась ко мне с видом, будто никаких слез и в помине не было. Взгляд ее стал чуточку теплее.

— Представь, что Найте «потух». Ты был бы доволен? Это сделало бы тебя счастливее?

Я усмехнулся и потер переносицу.

Тана тоже усмехнулась.

— Сам же все понимаешь. Его несчастье не принесет тебе счастья. Наплюй ты на этого путеводного звездуна, который, к тому же, сбился с пути, и живи своей жизнью. Тем более что у тебя есть одно неоспоримое преимущество.

Заинтригованный, я вопросительно посмотрел на красноволосую. Она с самым серьезным видом заявила:

— Ты красивый.

— Так это же мне дано с рождения. Как можно ценить то, что дано изначально, что сам не заслужил? — спросил я, использовав ее же слова.

— Поэтому я и назвала именно это преимущество. Найте эо-одаренный с рождения, а ты красивый с рождения. Красота, между прочим, тоже очень мощный дар. Даже более опасный, чем эо.

— Красивых много. Очень много.

— Стандартно красивых — да. Но твоя внешность это неповторимый сплав генов, дающих в итоге облик человека неопределенной расы.

— Хороший аргумент, — признал я.

Тана кивнула.

Я продолжал смотреть на нее, не понимая, как так сталось, что я, выдержанный, всегда невозмутимый Регнер Малейв, сорвался на девчонку, наговорил ей гадостей про ее внешность, мелочно хотел унизить. Это не в моем характере. Я не такой и не желаю быть таким.

Желая исправить сказанное, я произнес:

— На самом деле я понимаю, почему он выбрал тебя. Я ведь и сам из всех арестанток тогда тоже именно тебя выбрал. Интуиция?

— Нет, Звезды на меня указали! — фыркнула она. — Не существует никакой интуиции, это просто сигналы подсознания, которые мы еще не успели осмыслить.

— Все не так… Это я, логик-центаврианин, должен хвастать подобными суждениями, а не ты, странная красноволосая девочка.

— У девочки отличное образование, между прочим.

— Знаю. Мне просто неприятно, что меня уложила на лопатки в разговоре столь юная особа.

— Юность — недостаток, который быстро проходит… — выдала она еще одну неподобающую ее возрасту фразу и устало произнесла: — Хотела бы я сказать, что мне все равно, что станет с Найте, но не могу. Поэтому я прошу тебя не трогать его больше. Серьезно, Регнер. Разрушить свою жизнь он может и сам, в этом ему помощь точно не нужна. Да и ты свою жизнь испортишь, если не перестанешь вмешиваться в его. Как дипломированный психокинетик ответственно заявляю: негативные эмоции задерживают развитие.

— А если я хочу избавиться от негативных эмоций, но не могу? Если не получается?

— Надо дать им выход, яростно и бурно, — посоветовала она. — Выговорить все, вывалить все эмоции разом.

— Это противоречит тому, чему учили меня центаврианские учителя.

— Я дала тебе совет, решай сам, следовать ему или нет, — пожала она плечами. — Лично мне стало гораздо лучше, когда я искорежила тачку мерзкого начальника.

Я кивнул; детали ее дела не пропали из памяти.

— Ты это делаешь ради Найте? — спросил я. — Снисходишь до разговора со мной, советы даешь?

— Знаешь, одноклассники, однокурсники а потом и сослуживцы меня терпеть не могли как раз за то, что я к месту и не к месту раздавала советы и поучала, как жить. Это неискоренимая привычка. Так что я для всех одинаково невыносимая, даже для себя в каком-то смысле.

— Но не для Найте, — сказал я, и сразу об этом пожалел.

Глаза Таны потухли снова.

— Я не должен был тебя вмешивать, — произнес я. — Не должен был подсылать к вам Хальда. Что бы ты ни происходило между нами с Найте, ты ни при чем. Обещаю, с моей стороны ты больше проблем не получишь.

— Малейвам веры нет, — хмыкнула она и пошла дальше по улице.

Я не последовал за ней. Зачем? Мы все уже выяснили.

Через несколько дней дымка неизвестности рассеялась, и я узнал, что мир потерял одного из лучших психокинетиков современности (в том, что Найте однозначно лучший, я всегда сомневался). Из всего Рода мне сообщили об этом первым; официальное оповещение отцу придет немного позже.

Не могу сказать, что это известие меня поразило. Я ждал неожиданного — и неожиданное случилось. Это был один из самых желанных исходов для меня; я давно грезил о том, чтобы Григо, этот счастливчик, одаренный эо сверх меры, потерял свою силу, потеря свою исключительность. Но, как и сказала Тана, это не принесло мне счастья и даже краткой вспышки радости. Выслушав члена комиссии, я задумался и представил, что будет дальше.

Когда общественность узнает, будет скандал. Отец будет рвать и метать. Мать будет в шоке. Виго… Виго пожмет плечами. Миллионная армия фанаток и фанатов шоу «Новые боги» и Найте в частности просто обезумеют и захотят лично разорвать на лоскутки тех людей, которые «убили бога». Лария… ее реакция непредсказуема, ведь именно «бог» Найте ей интересен, а не сам Найте.

Член комиссии, увидев мою реакцию, поспешил напомнить:

— Да, это шокирующее известие. Но комиссия с самого начала склонялась к подобному решению. Во-первых, во время пребывания на Хессе осужденный 7-2-з, то есть ваш брат, показал себя плохо. Провокации и драки с персоналом трудового поселения, нападения на арестантов, оскорбления чести и достоинства других трудящихся — все эти эпизоды задокументированы! Во-вторых, было выявлено, что осужденный энергетически нестабилен. При его уровне эо это опасно. При таких условиях мы всегда выносим решение в пользу блока. Мы обязаны ограждать граждан Союза от…

— Вы не должны оправдываться, — сказал я, прервав волнующегося члена комиссии. — Сомневаться в том, что решение комиссии было правильным и взвешенным, нет причин.

Мой собеседник вздохнул, торопливо смахнул влагу, выступившую на лбу, и сказал:

— Мы были удивлены самим фактом того, что обвинение против Найте Малейва вообще было выдвинуто. Проблемы, конечно, предполагались… дело постоянно пересматривалось, нам приходили то одни, то другие распоряжение. То строже содержать 7-2-з, то мягче, то готовить к освобождению, то пересматривать график его работ и выплат на несколько лет…

— Гражданка Дейн все никак не могла решить, виноват мой брат или нет, — иронично произнес я.

— В том и дело, что ситуация с вашим братом с самого начала была непростая, очень непростая. Какое бы решение мы не вынесли, его бы в прессе назвали неправильным.

— Не беспокойтесь об этом. У вас есть все полномочия, чтобы выносить такие решения.

— Вы так спокойны, господин Малейв…

— Блок поставили не мне, — сказал я. — Как мой брат перенес процедуру?

— Все отлично! — поспешил заверить мужчина. — Потоки заблокированы чисто, не выявлено ни единой деформации. Самочувствие блокированного в норме, сознание не пострадало, провалов в памяти или потери ощущений не наблюдается. Вы можете навестить брата, господин Малейв.

— С удовольствием, — проговорил я, хотя чувствовал обратное.

Григо находился в двухместной палате; когда я его увидел, он сидел на кровати и смотрел вместе с другим блокированным фильм, проецируемый на стену. Братец сразу заметил меня и приподнялся на кровати, несмотря на то, что я вошел не один, а последним, вслед за здоровым медбратом и членом комиссии. Член комиссии указал на Григо, дескать, вот ваш брат, живой-здоровый, и вместе с медбратом, который нас и привел в палату, удалился.

— Ну-ка выключи фильм, Удик, — проговорил Григо, глядя на меня весело и с вызовом. — У нас тут сейчас будет кинцо поинтереснее.

— Я Удор, — пробубнил знакомый мне здоровяк, однако фильм выключил и сделал вид, что его в палате нет.

Я не подошел ближе, так и остался на том же месте, только сложил руки на груди.

Сердце громыхало: бум-бум-бум. Я не знал, как комиссия пришла к решению блокировать брата, но точно знал, что изначально это не планировалось. Также я не знал, что именно случилось несколько дней назад и имеет ли Хальд к этому отношение; надзирателя я так и не нашел, а Тана позавчера была уже отправлена домой.

«Все неизменно, — подумал я, глядя на Григо. — Снова он учудил. Снова из-за него весь шум. Снова о нем все будет говорить… Он как пожар, который разрушает все на своем пути, но который горит так красиво, что на него смотрят скорее с восторгом, чем со страхом».

— Младшенький мой, родненький мой, — проговорил «пожар», — что же ты молчишь? Готовишься к изнурительным нотациям? Тогда я подожду, времени у меня много…

— Я не твой родненький. Мы не одной крови, — возразил я глухо.

Меня всегда раздражала его манера говорить, его голос, нахальный и протяжный. Меня бесили его усмешки, его взгляд. Я ненавидел Григо за то, что он, будучи усыновленным, имеет такие же бархатно-карие глаза, как у нашей матери, и что все посторонние считают, что цвет ему передался генетически от нее. Мне всегда хотелось, чтобы он выглядел иначе, чтобы резко выделялся среди нас, чтобы всем сразу становилось ясно, что никакой он не Малейв, а Монсиньи, отпрыск мало кому известного обнищавшего энгорского рода.

— Мы из одного Рода, хочешь ты этого или нет.

— Не хочу.

— Знаю, — кивнул Григо. — Ты мой личный хитренький вредитель, Неро, и я всегда знал это. Но думал, повзрослев, ты перестанешь делать пакости исподтишка и наберешься смелости делать это открыто. Можешь возрадоваться! — он раскинул руки в стороны. — Найте Малейв уничтожен, убит, нет больше «бога»! Я теперь обычный человек с ограниченными гражданскими правами. Блистай, братишка, настало твое время.

Слово «братишка» было переполнено издевкой.

И это он-то сломан, он-то сломлен?! Он хитер и живуч… живуч, как рептилоид! Я позволил раздражению заполнить себя, и в сердце загорелась злость, яркая, нетерпимая.

— Как, кстати, поживает Хальд? Не нажаловался на меня? — уточнил с самым любезным видом Григо. — Я с ним был весьма приветлив, но он почему-то убежал от меня, как будто его какая-то зараза в задницу ужалила.

Я улыбнулся; улыбка далась мне с болью.

Он все всегда знает, все замечает… был бы он глуп при своих способностях или недостаточно наблюдателен, тогда бы я простил ему превосходство, но он, тварь чешуйчатая в облике человека, умен и не дает никому к себе подобраться. Как и сказала Тана, навредить он может только сам себе.

Злость разгорелась во мне еще большим пламенем, и сгорели установки отца, велящие всегда держать эмоции при себе… К цвину отца! Я всегда держал лицо, всегда был вежливым и рассудительным, гордился своей невозмутимостью, но в чем ценность такой невозмутимости, если в душе нет покоя, если эмоции душат и требуют выхода? Я всегда хотел быть, как мать, открытым, но из-за Григо, которого называли ее копией, намеренно подкроил себя под отца… Глупая юношеская обида!

— Ненавижу тебя, — прорычал я, подходя к Григо. — Ненавижу!

— Себя ненавидишь, Неро, себя, — возразил он. — За то, что силы характера недостает. За то, что слабак.

Дальнейшее будто бы происходило во сне, в котором я был только наблюдателем. Но это мои руки стащили Григо с кровати, это мой кулак врезался в его скулку, и это я легко отпихнул в сторону вставшего на защиту Григо апранца.

Мы дрались друг с другом впервые в жизни. Дрались жестко, не щадя себя и тем более не щадя палаты. Апранец пару раз сунулся, но, получив двойной удар и отлетев на пол, больше не встревал. Визжала медсестра, прибежавшая на тревожный звонок. Топали в коридоре.

Мои брюки треснули, рукав оторвался, изо рта текла кровь, а один глаз уже заплыл. Кряхтя, я схватил Григо за грудки и просипел:

— Всегда мечтал тебе врезать! За то, что вечно отнимал у нас с Виго мать, за то, что ей приходилось постоянно из-за тебя переживать! За то, что позволял себе разные выходки! За то, что при всем при этом все больше любили тебя, а не нас с Виго, послушных и ответственных! Несправедливо!

Чем больше я говорил, тем увереннее становился мой голос, и тем легче дышалось. Ярость придала мне сил, сделала равным Григо, так что я смог потрепать его, «непобедимого». Дав выход злости, я лег, как он, на полу. Меня больше не трясло, взгляд прояснился, несмотря на заплывший глаз.

— Знал бы я тогда, — прохрипел Григо, отвечая с запозданием, — что ты не рафинированный послушный мальчик, опасающийся запачкать рубашку, а вполне сносно махаешься, брал бы тебя с собой в лес. Вместе бы деревенских парней строили.

— Да никогда бы ты меня не взял! Ты слишком задирал нос. Уже тогда отовсюду перла твоя исключительность…

— Да я просто боялся, что меня, приемыша, вышвырнут из семьи, как надоевшего щенка, если не покажу класс, если не стану самым-самым! Наследники-то настоящие есть, свои, двое… А я кто?

Я повернул голову и посмотрел в лицо Григо. На скуле его уже наливался синяк, а губа была подбита.

— Ты боялся, что наши родители тебя вышвырнут? — пораженно спросил я.

— Да, боялся. Потому работал над собой, как проклятый, хотел, чтобы они мной гордились. Чтобы пропал страх, что однажды они не признают своим.

Я сглотнул слюну вместе с кровью. Так вот чем была вызвана невероятная упертость Григо и его не менее невероятная работоспособность… Он хотел стать достойным наследником Гоина Малейва, нашего отца, человека во всех отношениях незаурядного, и эти его подростковые взбрыки в духе: «Я всех сильнее, я обойдусь и без вас» были не протестом, а способом показать, что он чего-то стоит.

— Поглоти тебя Черная дыра, Григо, — проговорил я. — Ты перестарался!

В палату вбежали несколько человек охраны и медбратья; где-то позади маячил член комиссии, с которым я виделся сегодня.

— О, Звезды, Звезды! — пролепетал он, выглядывая из-за спин охраны и оглядывая разгромленную палату. — Что тут произошло?

— Братья, — невозмутимо объяснил апранец.

Охранники подняли меня с пола, скрутили и повели к выходу; медбратья засуетились возле Григо. Член комиссии трагично посмотрел на мою рваную рубашку, заляпанную кровью, и воскликнул:

— Что же вы творите, Малейвы?!

Я оглянулся на Григо, и, наверное, впервые в жизни ощутил, что мы с ним родные. На лице расползлась глупая улыбка. Я побил брата, разгромил палату и мне та-а-ак хорошо!

— Не скалься, — бросил старший Малейв, — не будь я слабым после процедуры эо-блока, в два счета тебя бы уделал. Я сильнее.

— Зато я красивее! — заявил я, впервые оставив последнее слово в споре за собой — меня вывели из палаты.