Глава 29

Найте

Больше полугода я пробыл на Хессе и был освобожден эо-блокированным гражданином. Комиссия сочла подобное наказание очень жестким, но если бы эти серьезные товарищи знали, каким плохим мальчиком я был и как наплевательски нарушал закон до отправки на Хесс, у них бы не возникло ни малейших сомнений.

Для многих жизнь после блокировки делится на «до» и «после», но лично для меня блок не стал переломным моментом. «Переломило» меня раньше, когда я встретил Тану. Она, эта красноволосая девчонка, потихоньку пробивала мою броню неуязвимости, пробуждала к жизни многострадальную совесть, и в итоге довела меня до «само-эо-убийства». Более того, она продолжала на меня как-то воздействовать, хотя эо-связь между нами давно разрушилась и мы находились очень далеко друг от друга. Я бесконечно задавался вопросом, почему не могу выкинуть ее из головы, почему мысли о ней оттесняют все прочие мысли.

Назначенный после блока психолог тщательно отслеживал мое состояние, выводил на разговоры, обещал, что жизнь без эо может быть такой же качественной, как и с эо, и говорил: «Ваше угнетенное состояние понятно, оно пройдет со временем».

Я кивал и помалкивал о том, что на самом деле меня беспокоит.

Найте Малейв лишился эо — какая трагедия! Но для меня это не было трагедией. Отказавшись от эо, я ощутил легкость, словно сбросил груз проблем, давящих на меня последние годы. Особенно приятно было сбросить проблему с именем «Лария».

Что она устроила, когда узнала о блоке!

Неро рассказывал, что она долго не могла определиться: то ли ей гневаться, то ли плакать. В итоге бедный персонал и постояльцы были вынуждены слушать проклятья, свирепые окрики вперемешку с плачем и жалостливыми сетованиями на жизнь, на мужчин, и на меня в частности. Лария безуспешно пыталась пробиться ко мне в больницу, но ее благоразумно не пустили. Тогда гражданка Дейн запила; Неро составлял ей компанию и следил за тем, как бы она не перестаралась с алкоголем и себе не навредила.

Неро… У него в жизни тоже случился перелом. Выдержка изменила моему брату-красавчику, привыкшему быть идеальным, и он банальным образом набил мне морду, причем жестко. Он не сдерживался, бил в полную силу, и остановился только тогда, когда я, изрядно побитый и удивленный, заговорил о детстве. Причем я заговорил об этом не для того, чтобы его успокоить, а потому что и правда не подозревал, что у Неро такой бешеный темперамент, и что он так свиреп в изящном искусстве махания кулаками.

Когда Неро уводили, глаза у него были темные, как уголь, и дикие.

Больше его ко мне пускали; мы увиделись в следующий раз только когда я вышел из больницы. К тому моменту Неро снова был идеальным мужчиной, идеальным братом, идеальным Малейвом: взгляд светлый, голос спокойный, тело расслаблено. Нам следовало подраться гораздо раньше, чтобы между нами, наконец, пропало недопонимание. В конце концов, драка — древний способ выяснения отношений, пусть и примитивный!

Но вернемся к Ларии.

Она была плоха, когда я пришел к ней. Спутанные волосы, круги под глазами, потерянный вид. Девушка уже не могла ярко вымещать злобу, у нее просто не хватило запала так надолго, так что, увидев меня, она только сморщила лицо.

Сложно было подобрать слова, сложно было начать разговор. Какой бы ни была моя преследовательница, она не заслуживала от меня очередной насмешки и замаскированного под шуточки презрения. Осознание того, что я обходился с ней плохо, пришло только, когда я увидел ее такой раздавленной.

— Мне жаль, что все так между нами вышло, — проговорил я.

— Вот именно, между нами ничего не вышло… — всхлипнув, произнесла она, и, собравшись с силами, сделала выпад: — Ты все сделал, чтобы ничего не было! Даже блок… это нарочно, я знаю. Это чтобы нас всех по носу щелкнуть — меня, Регнера, твою семью… Это твоя очередная громкая выходка! Ненавижу!

— Я это сделал по другой причине.

Слезы потекли по ее лицу.

— Мне уже все равно… ты разрушил мою мечту.

— В этом-то и была проблема: ты любила мечту. Не меня. Меня настоящего ты не знаешь.

Ожесточенно стерев с лица влагу, Лария обвинительно на меня посмотрела.

— А ты показывался мне настоящим? — упрекнула она. — Нет, Найте. Ты никогда не снисходил до меня. Ты говоришь, я полюбила мечту, но ты подыгрывал тому образу, который любит Союз, который люблю я… Ты тащился от своей неуязвимости, от своей исключительности, от того, что женщины бегают за тобой, сходят по тебе с ума… Ты иногда давал мне надежду. Кро-о-о-шечный намек, но давал!

— Да, Лари.

— Не называй меня так! Тебе же плевать на меня, к чему тогда эти нежности?

— А тебе плевать на меня. Все это время ты охотилась за мной как за трофеем, распланировала свою жизнь, воображала, как будешь задирать нос перед подружками, и говорить: «Мой муж — бог психокинеза!». Лари, мы с тобой похожи, мы оба игроки, не привыкшие сдаваться. Для нас это была своеобразная игра «кто кого». Но это игра с заведомо плохим концом. В ней нет ничего хорошего, только тщеславие, упрямство, гордость и азарт. Давай не будем доигрывать, давай просто выйдем из игры, прекратим это.

— Ты уже сделал ход… Ты блокирован.

— Именно этот ход не был частью нашей игры. Мой ход, Лари, мой последний ход — это то, что я скажу тебе сейчас. Я желаю тебе счастья. С кем-то другим.

Лицо Ларии блестело от слез, глаза распухли, и, наверное, впервые я видел ее без макияжа. Такой она казалась моложе, приятнее… Она опустила светловолосую голову и какое-то время размышляла.

— Хочу все забыть, — промолвила девушка утомленно, бесцветно. — Хочу отдохнуть… Уходи, Найте.

И я ушел. Через пару дней после этого разговора Лария вместе с Неро вылетели с Хесса; окончательный пункт прилета не был выбран: они просто летели подальше от планеты, на которой слишком задержались.

Неро уверял, что летит с Ларией только чтобы за ней присмотреть и убедиться, что она не натворит глупостей, но я знал, что брат летит с ней, потому что сам нуждается в отдыхе, в перезагрузке. Они оба избавлялись от зависимости имени меня и хорошо друг друга понимали, потому вместе им было удобно.

Итак, Неро и Лария вместе улетели с Хесса. Это событие я отметил поеданием той сочной дряни, к которой пристрастилась в Арете Тана. «Дрянь» была совсем неплоха на вкус, к тому же рядом «травился» ею же Удор Фроуд. Нам предложили дополнить этот роскошный обед распитием некоего напитка под названием «пиво». Напробовавшись пива, мы с Удором сели на тротуаре, как и несколько других рабочих-осужденных, и разговорились. Беседа потекла на удивление приятная, бесконфликтная. С тех пор как апранец стал свидетелем того, как брат начистил мне лицо, он ко мне переменился, исчезла настороженность во взгляде круглых глаз.

Когда я спросил, в чем причина того, что он благосклонно поддерживает разговор, парень с явным удовольствием ответил: «Брат тебя проучил». Я рассмеялся. У апранца давно появился пунктик побить меня, но так как у него самого это не вышло, он удовлетворился тем, что меня потрепал Неро. Но главная причина того, что мы смогли, наконец, поладить, в том, что рядом уже не было Таны. Раньше, завидев ее вместе с Удором, я испытывал ревностное раздражение, хотя знал, что они просто друзья, и, вероятно, примерно так же на меня реагировал Фроуд.

Мы вместе ходили на проверки, часто пересекались на сменах в отеле, и как-то незаметно появилась у нас традиция: в конце рабочей недели заседать вечером на тротуаре у точек уличной еды да потягивать пиво.

Удора освободили раньше меня на две недели. Перед отлетом я еще раз напомнил парню о том, что если он хочет славы, денег или хотя бы интересного времяпрепровождения, пусть отправляется на планету Ттрил в ЦФ, и найдет агентство Тоя Ильмонга «Звездопад». Апранец заносчиво заявил, что скорее залезет в пасть к рептилоиду, чем полетит в ЦФ, но я питал надежды, что доводы рассудка победят его предубеждение против центавриан, и он-таки доберется до «Звездопада».

Без апранца стало скучно. Кроме комиссии, психолога и врачей никто мной не интересовался в Арете, и Род Малейв никак о себе не заявлял. Мама не позвонила ни разу, хотя у нее потребность постоянно связываться со своими чадами и узнавать, что у них нового. По матери я скучал сильнее, чем по отцу, братьям. У нас всегда были отличные доверительные отношения, но все изменилось, когда выяснилось, что я сделал внушение Ларии.

Больше всего на свете мама боялась, что я при своей силе пойду по наклонной, и когда выяснилось, что я совершил преступление, причем серьезное, это сильно по ней ударило. Несмотря на усилия Ларии и ее Рода, мне не грозила отправка на Хесс: Род Малейв не допустил бы подобного позора. Если нужно наказать сына Рода, то это делается втайне… Отец хотел наказать меня по-своему, но мама выступила против и потребовала, чтобы я понес наказание, как обычный гражданин. После долгих споров отец уступил, принес извинения Роду Ларии, и меня отправили на Хесс.

Но стало ли матери легче? Нет. Когда она прилетела на Хесс, то была невероятно холодна, и не только со мной — Неро тоже досталось холодка; не зря братец злился на меня и напоминал, что наша родительница стала сама не своя. А что же с ней стало, когда она узнала о том, что меня эо-блокировали?

После освобождения я первым делом решил прилететь к ней и попросить прощения. Не только за то, что сделал внушение Ларии, но и за другие внушения, и за другие проступки, мелкие по сути своей, но опасные в перспективе. Сначала ты делаешь себе послабление в мелочи, потом замахиваешься на большее, и в итоге ты уже беспринципная сволочь, которая все себе дозволяет. Такой ведь увидела меня Тана?

Тана, снова она… эта красноволосая мозгодробилка рано или поздно просачивалась в мои мысли, появлялась во снах, ярко воспроизводилась в памяти… Она являлась мне то злющей полицейской, то смущающейся зайкой, то упрямым дубиком, то милой лапушкой…

Найти ее? А дальше что? Дальше — как?

Я терялся и впадал в ступор, когда пытался спланировать нашу с красноволосой встречу. Более того, я боялся, сам не зная, чего. Может, того, что Тана не поймет моего поступка? Она ведь тоже влюблена в мой образ, а не в меня самого. Как она отнесется к тому, что я теперь эо-блокирован?

Ни одна девушка еще не вызывала у меня столько страхов, желаний, надежд… Что, если это просто ненормальная зацикленность наподобие той, которую так явно демонстрировала Лария?

Я не мог однозначно ответить себе, кто для меня Тана. Но однозначно то, что она для меня событие более значительное и травмирующее, чем блокировка эо.

С Хесса меня забрал отец. Его прибытие не осталось незамеченным… На Арету тень легла, когда его личный космолет спускался с орбитальной станции; жители города задрали головы и с испугом смотрели на зловещий аппарат центаврианского производства (у них с матерью была ссора из-за того, что он отказался летать на космолетах корпорации «Корилайн»). Услугами космопортов отец, как правило, пренебрегает, и путешествует, как считает нужным.

Мы встретились в больнице, где меня готовили к извлечению импланта.

Я словно вернулся в детство, в то время, когда только вошел в семью и боялся неведомого, непонятного и жутковатого Гоина Малейва; при его появлении я покрывался льдинками-мурашками, хотя и храбрился внешне. Вот и сейчас сердце трепыхнулось рыбкой, а по коже побежали мурашки — те же, льдистые… По уровню эо отец тоже в своем роде уникальный, но психокинез сам по себе его не привлекает. Область интересов Гоина Малейва — это политика, рычаги — деньги, цели — процветание человеческих рас и истребление враждебных нам рептилоидов и гибридов.

О Главе Рода Малейв чего только не говорят: что он на самом деле агент спящих, что живет уже больше тысячи лет, что умеет менять облик силой мысли, что убил предыдущего Главу Рода… Что из этого правда, а что нет, я не могу с уверенностью сказать. Для меня Гоин Малейв — отец, и этим все сказано.

С виду он типичный центаврианин первой крови. Рост, сложение, стать, правильные черты, гладкая кожа, темные волосы, консервация в вечно молодом, условно тридцатилетнем возрасте — вот его портрет, а также портрет любого другого высокородного гражданина ЦФ. Из классического набора внешних признаков центаврианина выделяются только неожиданно светлые серые глаза.

Я выразил ему почтение, склонив голову и приложив ладонь к сердцу.

— Блага, отец.

— Блага, сын, — произнес он, склонив в свою очередь голову, и принимая мое приветствие. — Ты здоров. Хорошо.

Этими пятью словами он и ограничился; далее он разговаривал только с членами комиссии и врачами.

Все прошло быстро, тихо, нервно — в присутствии отца мало кто не нервничает. Мне в последний раз замерили уровень эо (замер показал нулевой уровень), извлекли имплант, после чего поздравили с освобождением и выразили надежду, что из меня получится благонадежный, пусть и эо-блокированный, гражданин Союза людей.

Очень многие в Арете даже не подозревали, что великий и ужасный Гоин Малейв явился на Хесс не по делам, а чтобы забрать своего нерадивого отпрыска; о том, кто я, знали в десятом поселении трудовой колонии, а за его пределами я был просто осужденным 7-2-з. Меня редко узнавали (спасибо не самой приметной внешности), а если и узнавали, то просто смотрели недоверчиво и сомневались. Неузнанным я пожил в Арете, неузнанным ее и покинул.

Гоин приберег отповедь на потом, так что, покидая планету, мы говорили о готовности к полету, о моем самочувствии, о том, остались ли у меня незавершенные дела на Хессе… Мы неторопливо поднялись в космолете, снова напугавшем жителей Ареты, к орбитальной станции, а потом перешли в звездолет, также принадлежащий Роду Малейв.

Когда звездолет отстыковался от орбитальной станции, и капитан корабля дал приказ использовать особый вид энергии, который аккумулируют на станциях, где работают так называемые «батарейки», я отправился к панорамному окну, чтобы полюбоваться тем, как переливается, сверкает, пульсирует немыслимыми цветами использованная энергия перед тем, как развеяться во тьме космоса. Цвета сливаются в сочетания, которые трудно представить, осмыслить, и только ты привыкаешь к созданной картине, как энергии складываются в иной узор, и ты снова зависаешь в восторге. Никакой логики, просто буйство цвета, последние всполохи использованной энергии… Это зрелище всегда меня завораживало; когда я первый раз увидел сброс энергии, онемел от восторга и, вроде, даже заплакал. Мне было четырнадцать.

Отец неслышно подошел к окну, встал рядом, посмотрел на красоту вместе со мной. Когда зрелище подошло к концу, он спросил:

— Что мы сделали не так? В чем мы с Региной ошиблись?

Рядом с Гоином у меня всегда недоставало храбрости дерзить. Помимо прочих пугающих особенностей, у него есть такая: он умеет парализовать взглядом, если ему что-то не нравится. А ему не нравится, когда я несерьезно пытаюсь отвечать на серьезные вопросы. Поэтому я ответил серьезно:

— Наверняка вы и ошиблись в чем-то, но в том, что я совершил, вашей вины нет. Я осознавал, что делаю.

Мы так же смотрели в окно, хотя за ним уже не было ничего красивого, вообще ничего не было, кроме холодной пустоты космоса.

— Прости меня, отец, — выговорил я с трудом: слова извинений всегда даются непросто. — Прости, что не желал вас слушать, что подвел тебя, Энгор… Слава свалилась на меня слишком рано, я не смог с ней совладать, она меня ослепила. Я до сих пор переживаю о смерти Нальво… о других смертях. Я тогда испугался, бросил все, всех. Я жалею, что так получилось. Жалею, что потерял Энгор. Но больше всего жалею, что обидел мать. Когда она пыталась до меня достучаться, я скалился, как придурок, и отшучивался. Она ведь и на Хесс прилетала… но я тогда не понимал. Не хотел извиняться.

Гоин довольно долго молчал. Затем сказал:

— Значит, ты о многом жалеешь… Но жалеешь ли о том, что произошло на Хессе? Они бы не осмелились поставить тебе постоянный блок, Григо. Ты сам это сделал с собой.

— Да.

— Зачем?

— Это было нужно мне. Серьезная встряска… Наказание.

— Это была ошибка. Роковая ошибка, — отчеканил Гоин, и мне показалось, что космический холод проник на корабль и объял меня — до того мощным по силе воздействия является голос отца. — Ты жалеешь о своих промахах? Ты горюешь о Нальво? Тогда надо было поступить иначе. Надо было вернуться к тренировкам, изучить себя, выработать безопасную методику. Надо было работать с собой. То, что сделал ты — это слабость.

— Я об этом не жалею, — твердо сказал я, и посмотрел на отца.

Он лишь чуть выше приподнял подбородок, продолжая вглядываться в мрак за окном.

— Я хочу, чтобы Союз знал, что даже такие звезды, как я, несут ответственность за свои промахи. Я хочу начать жизнь заново. Хочу стать лучше, чем был.

— Что же так повлияло на тебя? Неужели трудовые планеты и правда перевоспитывают? — ирония и холод в голосе отца сплелись воедино и жалили вполне осязаемо.

— Тана. На меня повлияла Тана…

Гоин посмотрел на меня испытующе, с подозрением, и спросил:

— Кто это?

О Тане я мог рассказывать долго, но взгляд отца, его тон, общая холодность нашего разговора лишили меня всякого желания что-то объяснять. Да и вопрос так прост, что ответ просится такой же простой, понятный.

— Девушка, которую люблю, — ответил я. Произнести это оказалось не так сложно, как признать…

И снова молчание… которое нарушил полузадушенный смех. Я с удивлением воззрился на смеющегося отца. Не то, чтобы это редкое зрелище, просто слишком резок был переход от строгой сдержанности до смеха.

— Девушка, — проговорил он сквозь смех, — девушка!

— Тебе смешно? — на этот раз холодом разил я.

— Просто я кое-что вспомнил, — выдохнул Гоин, утирая выступившие слезы. — На пике могущества со мной тоже случилась девушка и внезапное перевоспитание. Следуешь моему сценарию, Григо… Так кто эта загадочная Тана? — весело спросил он. — Хочется на нее посмотреть.

— Предупреждаю: она не любит центавриан.

— О, Звезды. Моя дорогая супруга и твоя мать тоже не любит центавриан. Какое это имеет значение?

Я усмехнулся. До сих пор мама иногда восклицает: «Проклятые центы»! Но это не делает их с отцом брак менее крепким.

— Идем выпьем, Григо, заодно ты расскажешь мне, как тебе жилось на Хессе, — произнес отец, обнимая меня за плечо одной рукой. Холод растаял в его голосе, и теперь я ощущал только поддержку и защиту. На душе стало легко. Может, я и ошибся, решившись на блок эо, но я точно не ошибся, выбрав Тану.

Но выберет ли она меня?