Глава 20

Я опустился на одно колено рядом с телом, игнорируя липкую от крови поверхность пола. Холод, исходивший от досок, проникал даже сквозь плотную ткань брюк. Запах в помещении был почти осязаемым — густой, тошнотворно-сладкий коктейль из свежей и уже сворачивающейся крови, смешанный с острой вонью пороха и соленым морским воздухом, который врывался в разбитые окна.

Я начал осмотр.

— Тело мужчины, двадцать пять-тридцать лет, — диктовал я, и слова, холодные и отстраненные, ложились на бумагу, превращая трагедию в сухой отчет. — На передней поверхности грудной клетки множественные колото-резаные ранения. Для уточнения требуется более детальный осмотр в морге.

Раны располагались слишком… упорядоченно. Слишком близко друг к другу, все в районе сердца. Не хаотичные удары в пьяной драке, а довольно точные и нанесенные с пониманием, куда и зачем бить. Словно кто-то методично, раз за разом, всаживал нож.

— Что видишь? — голос Грима, тихий, но настойчивый, прозвучал прямо у меня за спиной.

— Вижу, что тот, кто это сделал, знал, куда бить, — ответил я, не поворачиваясь. — И очень хотел убедиться, что он мертв. Слишком много ударов для простого убийства. Я бы назвал это показательной казнью.

Я перешел к следующему телу, тому, что лежал, перегнувшись через стол. Спина его форменной куртки была пропитана кровью и разорвана в нескольких местах. Маленькие, аккуратные отверстия.

— Входные пулевые, — констатировал я, указывая на них. — Калибр небольшой. Группа выстрелов очень плотная. Стреляли в спину, с близкого расстояния.

Они не сражались. Они сидели за столом. Возможно, выпивали, разговаривали. И в этот момент кто-то вошел и просто расстрелял их в спину. Быстро, эффективно, без шансов, застав группу людей врасплох.

А потом… потом началось то, что случилось с тем парнем у входа.

— Клим, — позвал я. Урядник тут же подошел. — Гильзы есть?

— Нашли несколько, — он протянул мне небольшой пластиковый пакет. Внутри, в мутной от влаги пленке тускло блестели несколько маленьких латунных цилиндров.

Я взял пакет, поднес ближе к свету. Девятимиллиметровые. Стандартный калибр для пистолета-пулемета, который стоял на вооружении у многих спецслужб и предназначался для ведения боя в ограниченном пространстве. Ничего экзотического.

Вывод напрашивался сам собой — работали несколько стрелков с разных позиций. Перекрестный огонь. Они не оставили им ни единого шанса.

Оглядевшись, я приметил разбитое окно с одной стороны и с противоположной. Возможно, еще стреляли и из дверного проема.

Я методично осматривал тела. Картина была везде одинаковой. Сначала пули. Потом, у некоторых ножи. Избыточное насилие. Зачем? Чтобы убедиться, что никто не выживет? Или чтобы оставить послание?

Я подошел к последнему телу, лежавшему в самом темном углу, у обломков барной стойки. Этот был самым крупным. Широкие плечи, мощные руки. Он лежал на боку, и его поза говорила о том, что он пытался подняться, дать отпор. В его руке, даже мертвой, был зажат нож. Не тот, которым его убивали. Свой.

Я присел рядом, и мой взгляд упал на его пояс. Пустая кобура.

Сердце пропустило удар. Я быстро оглядел остальные тела. Тот, что у стола — кобура на бедре, и тоже пустая. Тот, что у входа… под его курткой, на плечевой портупее, тоже должно было быть оружие. Его не было.

Они не просто убили их, но еще и забрали оружие.

Я встал, отряхивая с перчаток прилипшую грязь и что-то липкое. Медленно подошел к Гриму, который стоял у разбитого окна, глядя на темное, беспокойное море. Он не смотрел на тела. Он не хотел видеть своих людей такими, хотя, казалось бы, это часть его жизни. Почти обыденность. Терять побратима в ЧВК или в армии это что-то… привычное? И в то же время каждый раз наверняка тоскливо.

В голове завертелись строчки из старой-старой песни еще моего мира:

'Друг, оставь покурить, а в ответ — тишина.

Он вчера не вернулся из боя'.

— Они были вооружены? — спросил я тихо.

Грим не сразу ответил. Он смотрел вдаль, на далекие огни кораблей, и его профиль в свете полицейских мигалок казался бледным, как у призрака. В этот момент я невольно отметил, что его позывной как нельзя лучше подходит в данный момент.

— Конечно, — наконец сказал он, не поворачиваясь. — Они всегда вооружены. Это стандартный протокол.

— Их оружия нет, — констатировал я. — Ни у одного. Кобуры пустые.

Он медленно повернул голову. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине глаз я увидел, как вспыхнул и погас холодный, яростный огонь.

— Я видел, — прошептал он, и в этом шепоте было больше ненависти, чем в любом крике. — Суки.

— Да, — кивнул я. — Видимо забрали как трофеи. Или еще хрен знает зачем.

— Кто это был? — спросил Грим. Его голос был ровным, но я слышал, как под этим спокойствием вибрирует целая буря эмоций.

Я посмотрел на разгром, на тела, на кровь, которая уже начала сворачиваться и темнеть на полу.

— Не знаю, — ответил я честно. — Но это не были обычные бандиты. Это были профессионалы. Быстрые, жестокие и очень, очень аккуратные. Они пришли, сделали свою работу и ушли, не оставив почти ничего, кроме трупов. У вас много врагов? — спросил я.

Грим не то хмыкнул, не то фыркнул.

— А как ты думаешь, господин коронер? Много ли врагов у наемников? Для нас угроза таится в каждом углу, и мы к этому привыкли. Но это… это не просто нападение каких-то пьяниц. Все было спланировано.

Я подошел к одному из столов, который уцелел в этой бойне. На нем стояли недопитые кружки с пивом, лежала колода карт, рассыпанная веером. Обычная сцена из жизни портового кабака, которая в одно мгновение превратилась в натюрморт смерти.

Я посмотрел на Грима. На его лице застыла маска скорби и ярости. Он потерял своих людей, и он жаждал отмщения. И я, как ни странно, его понимал.

— Я сделаю вскрытие, — сказал я. — Опишу каждую рану. Я дам тебе все, что смогу найти. Каждую мелочь, каждую деталь, которая поможет тебе понять, кто это сделал.

А еще благодаря своей силе я смогу понять, кто эти люди. И, естественно, смогу передать эту информацию Гриму. Не напрямую, нет. Ему не нужно знать о моих способностях. Но каким-нибудь образом… письмо с вырезкой из газет. Закрытый зашифрованный канал связи… да что угодно. Вариантов масса.

Он молча кивнул.

— Вызывайте транспорт, — сказал я, поворачиваясь к урядникам. — Забираем всех.

Китов кивнул и тут же взялся за телефон, вызывая специальную службу.

Я подошел к мужчинам. Оба, вооружившись фонариками, методично осматривали стены в поисках рикошетов и входных отверстий. Дюбов, несмотря на свою вечную помятость, работал на удивление тщательно. Его фонарик выхватывал из полумрака мелкие детали, которые можно было и пропустить.

Иногда он застывал на месте, глядя на какую-нибудь точку, и смотрел на нее поворачивая голову то так, то сяк. Его зрачки бегали, а губы слегка подрагивали, будто он вел в голове сам с собой диалог и никак не мог договориться.

Китов же действовал как станок — его движения были выверенными, а комментарии, которые он выдавал в свой диктофон, сухими и лаконичными.

— Будете осматривать помещение дальше? — спросил я, останавливаясь рядом.

— Будем, — ответил Китов, не отрываясь от осмотра стены, испещренной пулевыми отверстиями. — Понятно, что это не драка между своими.

— Тут на пару суток работы, если не больше, — пробурчал Дюбов, подсвечивая фонариком угол, где в паутине застряла гильза. Каким образом ее туда закинуло — было неясно. — Множество следов от подошв, отпечатки, калибр… надо осмотреть все.

Я кивнул. Мне вместе с Воронцовой предстоит очень и очень много работы завтра.

— Я проведу вскрытие, — сказал я. — Тела доставят сегодня, но я посмотрю их завтра утром на свежую голову. Предоставлю отчеты в ближайшее время, как и в прошлый раз. Пришлю напрямую вам на почту.

Китов оторвался от стены и посмотрел на меня. В круглых стеклах его очков отразился свет фонарика.

— Хорошо, — сказал он. — Здесь не нужен ваш вердикт, коронер, без обид. И так все ясно.

— Согласен, — кивнул я головой.

— Но это однозначно ускорит процесс и, может быть, натолкнет нас на мысли, — он скосил взгляд. — Особенно Гарика, мне кажется. В любом случае будем ждать.

Пока мы ждали транспорт, я отошел к разбитому окну. Ветер, врывавшийся внутрь, был холодным и влажным. Он трепал мои волосы, принес с собой запах моря. Я смотрел на темные, беспокойные волны, которые с глухим рокотом бились о старый полуразрушенный пирс. Идеальная декорация для финала какой-нибудь нуарной драмы.

Только это не кино, и финал здесь еще не написан.

Девушки сидели на уцелевшем стуле в углу, сбившись в кучу, как два испуганных птенца. Их лица были бледными, но они держались. Не плакали, не истерили. Просто молча ждали. Я был им благодарен за эту выдержку.

Грим стоял чуть поодаль, в тени. Он не участвовал в осмотре, не мешал полиции. Он просто был там. Молчаливый, неподвижный, как гранитная скала, о которую разбивались волны чужого горя и суеты. Он ждал. Ждал моих результатов, ждал зацепку, ждал имени. Ждал момента, когда сможет начать свою собственную, неофициальную охоту.

Я отошел в самый темный угол кабака, делая вид, что осматриваю что-то на полу, и, присев на корточки, на долю секунды позволил себе «включить» зрение.

Мир утонул в сером тумане. И в этой безжизненной пустоте, словно угольки в догорающем костре, тлели они. Пять огоньков. Психеи убитых.

Они были разными. У молодого парня у входа — яркое, почти оранжевое пламя, которое все еще металось и трепетало, словно не хотело смириться с тем, что его погасили. У здоровяка у стола — ровное, синее свечение, уже подернутое серой дымкой угасания.

Но все они еще были здесь. Их души не успели раствориться, уйти в ту «мировую энергию», о которой говорил гримуар. Они все еще цеплялись за свои остывающие тела, словно невидимые якоря.

Они умерли совсем недавно. Часов пять назад, наверное, не больше.

Я «выключил» зрение, возвращаясь в реальность. Запах пороха, еще не успевший выветриться. Кровь, густая, но еще не до конца свернувшаяся. И эти сияющие души. Все сходилось. Бойня произошла не так уж и давно.

В этот момент тишину прорезал вой сирены. Транспорт прибыл.

Знакомый черный фургон без окон подъехал к самому входу. Из него вышли двое молчаливых санитаров. Они работали так же, как и в прошлый раз — быстро, слаженно, без лишних эмоций. Словно роботы.

Пока они упаковывали тела в черные мешки, я подошел к Гриму.

— Утром. В прозекторской, — сказал я тихо. — Я начну, как только их доставят.

Он молча кивнул.

— У меня будет к тебе просьба, — добавил я.

— Какая?

— Я хочу поговорить с вашим руководством. С тем, с кем я говорил по телефону. Лично.

Грим на мгновение замер. Его взгляд стал острым, оценивающим.

— Зачем?

— У меня есть… предложение, — ответил я, выбирая самое нейтральное слово. — Думаю, оно может быть интересно и вам, и мне. И, возможно, поможет нам найти тех, кто это сделал, быстрее.

Он молчал, взвешивая мои слова. Я видел, как в его голове идет напряженная работа. Он пытался понять стоит ли оно того или нет.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Я передам.

Санитары закончили свою работу. Последний мешок скрылся в темном чреве фургона. Тяжелые двери захлопнулись с глухим стуком.

Мы вышли на улицу. Дождь прекратился, но ветер, прилетевший с моря, был по-осеннему резок и холоден, не смотря на то, что это всего лишь сентябрь.

Он трепал края наших одежд, швырял в лицо влажные брызги с мокрых крыш и завывал в снастях пришвартованных у пирса рыбацких лодок. Ночь только вступала в свои права, густая, чернильная, без единой звезды на затянутом тучами небе. Она была под стать этому месту — мрачная, холодная, неуютная.

— Поехали, — сказал я, открывая дверь «Имперора».

Девушки молча сели в машину. Я завел двигатель. Мы медленно покатили прочь от этого проклятого места, оставляя за спиной полицию, оцепление и пять оборванных жизней.

Пять душ. И каждая из них — это ключ. Ключ к тому, кто это сделал. Я вспомнил видение смерти Сычева, того наемника с простреленной головой. Улины. Мужчины в картинной галере… как там его… Вересаев, кажется.

Если я смогу коснуться их… если я смогу увидеть их последние мгновения…

Эта мысль была холодной и пугающей, но она же давала надежду. Я был не просто коронером. Я был тем, кто мог заставить мертвых говорить. И так как завтра мне это сделать не удастся, придется делать это сейчас. Сразу, как только привезут тела.

Только сначала надо перекусить. Не смотря на ужас, я не испытывал тошноты. А вот поесть… это да. У людей, проработавших много лет рядом с мертвыми, атрофируется вот эта трясучка.

Я вывернул на трассу и, глянув на часы, задумался. А какой сегодня день. И в следующее мгновение хлопнул себя ладонью по лбу.

— Что такое⁈ — воскликнула Лидия, явно испугавшись.

— Твою мать. Рихтерович с меня шкуру спустит.

* * *

Резкий хлопок ладони по лбу заставил Лидию вздрогнуть так, словно рядом ударила молния. Сердце на мгновение замерло, а потом заколотилось в ребра частым, тревожным стуком. Она инстинктивно вжалась в мягкую кожу сиденья, ее взгляд метнулся к Громову. Что еще? Какая еще катастрофа свалилась на их головы? Погоня? Новая засада?

— Твою мать. Рихтерович с меня шкуру спустит.

Слова, брошенные им вполголоса, прозвучали почти комично после пережитого ужаса. Лидия выдохнула. Всего лишь пропущенная тренировка. В ее сознании тут же выстроилась логическая цепочка: среда, вечер, кровавая бойня в Приморске, а значит — пропущенное занятие по фехтованию у строгого, педантичного потомка немцев, который не терпел опозданий. Она почти физически ощутила облегчение, которое волной прошло по напряженному телу.

— Ничего он тебе не сделает, — сказала она, и ее голос, к ее собственному удивлению, прозвучал спокойно, почти убаюкивающе. — Просто объяснишь ситуацию. Он поймет. Феликс Рихтерович хоть и строг, но тоже живой человек. Не думаю, что он станет наказывать тебя за то, что ты исполнял свой прямой долг.

Громов ничего не ответил, лишь устало потер виски. Алиса на заднем сиденье тоже расслабилась.

Лидия отвернулась к окну, но видела не проплывающие мимо размытые огни города. Перед ее глазами стояла другая картина. Та, которую она отчаянно пыталась вытеснить из памяти, но которая въелась в нее как кровь в старые доски пола.

Она вспомнила, как они вошли в тот кабак. Первое, что она осознала — запах. Густой, тошнотворно-сладкий, медный. Она знала этот запах по прозекторской, но там он был смешан с формалином, он был частью работы. Здесь же он был живым. Он висел в воздухе, лип, проникал в легкие, оседал на языке.

Потом она увидела тела.

Они были повсюду, как гротескные скульптуры, застывшие в момент падения. Один, перегнувшись через стол, словно замер в пьяном сне. Другой у порога, с раскинутыми руками и лицом, обращенным к потолку, на котором плясали синие отблески полицейских мигалок. Его восковое, спокойное лицо и эта жуткая, почти симметричная россыпь темных отверстий на груди.

Желчь подступила к горлу. Она почувствовала привычный спазм в желудке, тот самый, что преследовал ее в первые дни. Лидия уже приготовилась отвернуться, прижать руку ко рту, сдержать унизительный рвотный позыв.

Но его не было.

Спазм пришел и тут же угас, не успев развиться. Тошнота отступила, оставив после себя лишь неприятную пустоту внутри и холодный пот на висках. Она смотрела на кровь, на раны, на застывшие в предсмертной агонии лица, и… ничего. Ужас был. Отвращение было. Но физическая реакция, та инстинктивная брезгливость, которая заставляла ее тело бунтовать — исчезла.

Эта мысль обескуражила ее куда больше, чем вид самих трупов. Она… привыкала? Смирилась? Она, Лидия Морозова, воспитанная в шелках и кружевах, учившаяся в лучших пансионах, предназначенная для балов и светских раутов, теперь могла спокойно смотреть на истерзанные трупы, не теряя самообладания.

Мир, в который ее затащил Громов, менял ее. Ломал ее старые устои, сдирал с нее аристократическую спесь, заставляя смотреть в лицо такой реальности, о существовании которой она раньше только читала в криминальной хронике. И ей стало страшно. Страшно не от вида мертвых тел, а от того, кем она становится рядом с этим человеком.

Машина замедлила ход, сворачивая с шоссе. Впереди, в туманной дымке, показалась знакомая вывеска «Кофе-Хаузъ», но уже в другой части города.

— Предлагаю перекусить, — голос Громова вырвал ее из размышлений. Он звучал устало, но ровно.

Лидия повернула голову от окна и посмотрела на него. В тусклом свете приборной панели его лицо казалось высеченным из камня. Бледное, с резкими тенями под скулами. Он только что провел час на месте массового убийства, а теперь собирался есть.

— Как? — вырвалось у нее почти шепотом. — Как можно есть после… после всего увиденного?

Он посмотрел на нее. Не с упреком или насмешкой. Просто посмотрел, и в его взгляде была лишь глубокая, вселенская усталость человека, для которого смерть — просто работа.

— Вполне спокойно, — ответил он.

Троица вышла из машины. Ветер тут же трепанул полы ее пальто. Под звон колокольчика они вошли внутрь. Привычный запах кофе и ванили. Тишина. Здесь за стойкой был куда более радушный официант, который сразу же широко улыбнулся. И здесь, казалось, все было куда опрятнее, чем у собрата-кафе у того переулка. Они двинулись к столику в углу и замерли.

Столик был занят. За ним, спиной к ним, сидели двое. Их силуэты в полумраке кафе казались знакомыми. Они что-то тихо обсуждали, склонившись над столом.

В этот момент мужчина повернул голову, словно почувствовав их присутствие. И Лидия увидела его лицо.

Громов, стоявший рядом с ней, издал удивленный звук. Он тоже их узнал.

— А вы тут что делаете? — спросил он, и в его голосе прозвучало неподдельное изумление.