Глава 4

После тренировки мы вернулись домой. Я видел, что даже Лидия вымоталась, хотя она явно очень давно не занималась такими интенсивными упражнениями. Ее щеки и скулы раскраснелись, прическа растрепалась, и сама она взмокла, хоть выжимай.

Тело гудело. Мышцы горели. Каждый сустав и каждая связка протестовали после этой «разминки» и требовали немедленного отдыха.

Девушки молча разошлись. Я слышал, как через минуту Лидия вышла из своей комнаты и закрылась в душевой. Алиса же ушла в холл, где увалилась на диван и стала залипать в телефоне, листая ленту.

Они явно устали. Не столько от тренировки, сколько от всего. От этого бесконечного калейдоскопа событий, который всосал нас и не собирался отпускать. Я это понимал, потому что устал не меньше.

Но, внутри было странное чувство. Ощущение, что я… живу. Настоящую жизнь, полную приключений и проблем, которые нужно решать. Не выбирать, что сегодня заказать на ужин, а что-то более глобальное, влияющее на мою жизнь.

Я остановился посреди холла, оглядываясь. Пыль. За время нашего проживания она разлеглась тонким слоем на мебели, потому что ее никто не убирал. Пауки успели свить уютные гнезда в углах под высокими потолками.

И в довершение — разводы на входе на мраморном полу, оставленные нашими мокрыми ботинками в тот самый первый день. Дом требовал ухода, но мы жили в нем и словно ждали, что кто-то придет и наведет порядок.

Только сейчас я понял это абсолютно четко: никто не придет.

Мысль была внезапной и простой. Мы не можем вечно жить в ожидании следующей катастрофы, прячась друг от друга по разным комнатам. Не можем вечно питаться яичницей и бутербродами, словно студенты в общежитии.

Это мой дом. То есть… теперь это мой дом. И если он мой, то он должна быть… домом. Местом, куда хочется возвращаться. Местом, где есть порядок.

Когда девушки, свежие после душа и переодетые в домашнее, снова сошлись в холле, я нарушил тишину.

— Итак, — начал я. — Я тут подумал. Вскрытие эльфа я все равно буду проводить завтра. Сегодняшняя тренировка отняла последние силы, и лезть с таким состоянием к секционному столу — верх непрофессионализма. Поэтому займусь им с самого утра. К тому же должна приехать Воронцова.

Они смотрели на меня, не понимая, к чему я веду. В их глазах читалась настороженность. Сейчас он что-то придумает. Снова.

— Поэтому, — я сделал паузу, обводя их взглядом. — Предлагаю провести остаток дня с пользой и заняться генеральной уборкой.

Тишина. Алиса моргнула, ее мозг, кажется, пытался обработать это словосочетание «Громов» и «генеральная уборка». А вот Лидия… на ее лице отразилась вся палитра аристократического возмущения. Она выпрямила спину, ее подбородок вздернулся.

— Громов, — ее голос был холоден, как лед Байкала. — Мы что, прислуга тебе?

Это был ожидаемый вопрос. И я был к нему готов.

— Прислуга? — я вскинул бровь. — Нет, Лидия. Ты моя ассистентка. Официально трудоустроенная, с окладом и будущими премиальными. Как и Алиса. Но живете вы, если мне не изменяет память, не в казенной квартире, а в моем доме. Бесплатно.

Я не давил. Я констатировал факты.

— Этот дом, — я обвел рукой давно не прибираемый холл, — теперь наше общее пространство. И я не собираюсь жить в хлеву. Думаю, вы тоже.

Я подошел ближе, мой тон смягчился. Я не командовал, а объяснял. Как маленьким детям, которые упрямятся потому, что им просто не хочется. Но у взрослых людей есть слово «надо». А раз «надо», то мы будем это делать.

— Послушайте, я прекрасно понимаю, что вы обе не подписывались на роль домохозяек. И я не собираюсь взваливать все на вас, а сам сидеть, закинув ноги на стол. Я говорю о разделении обязанностей. Зря мы, что ли, в тот день закупались бытовой химией на полгода вперед? И это вы были инициаторами, к слову, говоря, — я увидел, как Лидия мгновенно задохнулась от возмущения из-за того, что я сделал ее крайней. — Но-но, госпожа Морозова, я не закончил, — я выставил указательный палец перед ней. — Поэтому вы сначала займётесь своими жилыми комнатами, а дальше — общими зонами. Я займусь своей комнатой, душевой и вторым этажом.

Они молчали. Я видел, как в глазах Лидии борется аристократическая спесь с доводами разума. Она понимала мою правоту. Понимала, что жить в чистоте и порядке — это не унижение, а базовая потребность цивилизованного человека.

— Ну да, — неожиданно подала голос Алиса, нарушив напряженную тишину. Она пожала плечами. — А то в этой пыли скоро новые формы жизни заведутся. Еще придется проводить вскрытие какой-нибудь разумной плесени.

Лидия искоса посмотрела на нее, и на ее губах промелькнула тень улыбки.

— Хорошо, — наконец сказала она, и в ее голосе уже не было прежней враждебности. — Но с одним условием.

Я скрестил руки на груди.

— Ну-ка. Удиви меня.

— После уборки ты готовишь ужин. Что-нибудь… приличное, а не яичницу. Я устала от твоей спартанской диеты.

— Хох! Как будто вы, барышни, готовили что-то более экстравагантное! — выпалил я, но тут же смягчился. — Договорились, — кивнул я, чувствуя, как внутри разжимается какой-то узел. — Вечером будет бефстроганов с грибным соусом. Идет?

Ее брови вздернулись вверх от удивления.

— Бефстроганов с грибным соусом? — она хмыкнула. — Верится с трудом, но давай уж посмотрим на итоги.

Я прошел в душ. Горячая вода смывала с тела не только пот после тренировки, но и напряжение последних дней.

Выйдя из душа, я набрал номер Игоря. Он был на дежурстве.

— Да, Виктор Андреевич? — голос в трубке был бодрым и немного испуганным. Видимо, боялся, что я снова нашел какой-то косяк.

— Игорь, как обстановка? Тело из леса доставили в прозекторскую?

— Так точно! Час назад привезли. Все оформил и убрал в камеру.

— Отлично, — сказал я. — Слушай внимательно. Закрываешь прозекторскую на все замки. До понедельника туда никто не должен входить. Вообще никто. Ни полиция, ни санитары, ни тем более посторонние. Если кто-то будет ломиться — звони сразу мне. Лично. В любое время дня и ночи. Понял?

— Понял, Виктор Андреевич, — в его голосе прозвучало недоумение, но спорить он не стал. — Будет сделано. А что-то случилось?

— Пока ничего. Просто сделай как я попросил.

Я положил трубку. Тело было уликой, и я не хотел, чтоб кто-то к нему прикасался, пока мне все не станет ясно. Что, если те, кто провел ритуал, захотят вернуться и забрать свое творение? Что, если это тело — своего рода маяк, привлекающий к себе всякую нечисть? Ее-то в этом мире еще и не хватало… Нет. Пока я не разберусь, что с ним не так, оно должно быть под замком.

Когда я спустился вниз, работа уже кипела. Девушки, вооружившись тряпками, швабрами и флаконами с чистящими средствами, развернули настоящую военную кампанию против пыли и грязи. Алиса с энтузиазмом осваивала навороченный пылесос, который, похоже, нашла в одной из кладовок. Он гудел как истребитель на взлете и всасывал в себя все, что было плохо прикручено к полу.

Лидия же, с видом полководца, руководящего сражением, методично, сантиметр за сантиметром, оттирала потускневшую полировку мебели, возвращая ей былой блеск.

Они снова спорили. Не зло, а по-деловому. О том, какое средство лучше для паркета, и стоит ли мыть хрустальные подвески на люстре, или просто смахнуть с них пыль.

Я усмехнулся и, закатав рукава, направился на кухню.

Мы прибирались до позднего вечера, отмывая окна, мебель и молы. К концу уборки дом наполнился светом. Мы вычистили камин, и он перестал пахнуть старой сажей. Мы разобрали завалы в кладовках, выкинув тонны ненужного хлама, оставшегося от прежних жильцов и, видимо, от самого Громова.

Когда все было закончено, я откупорил новую бутылку вина и принялся за готовку.

Слова Лидии — «посмотрим на твое исполнение» — я воспринял как вызов. Она считает, что я не способен приготовить вкусно такое блюдо? Что ж, иногда полезно разрушать чужие стереотипы. Особенно, когда это доставляет удовольствие.

Готовка, а не разрушение чужих ожиданий. Хотя… второе тоже бывало забавным, если речь шла в хорошем контексте.

Кухня после наших совместных усилий сияла чистотой. Сталь и мрамор отражали мягкий свет ламп. Воздух был свежим, наполненный ароматизаторами лимона и хвои.

Я выложил на столешницу наши трофеи из супермаркета: увесистый кусок говяжьей вырезки, тугие, пахнущие лесом шампиньоны, пару луковиц, сливки и банку дижонской горчицы. Просто, но со вкусом.

Надев фартук, который обнаружился в одном из ящиков, я почувствовал себя странно. В своей прошлой жизни я готовил. Нечасто, но с удовольствием. Это было моим способом медитации, возможностью отключиться от мира мертвых и создать что-то живое, теплое, вкусное.

Но в этом теле, в теле Виктора Громова, этот простой бытовой ритуал ощущался иначе. Словно я возвращал не только этому дому, а и этому телу что-то… человеческое?

Нож в моей руке двигался уверенно. Лезвие легко скользило по волокнам мяса, нарезая его на тонкие полоски. Никакой спешки. Алиса, заглянувшая на кухню за водой, на мгновение замерла, наблюдая за моими руками. Я видел в ее глазах то же удивление, что и на лице Лидии, когда та увидела меня в фехтовальной стойке.

— Ого, — только и сказала она. — Ты, оказывается, и ножом умеешь пользоваться не только для вскрытия.

— Есть пара скрытых талантов, — ответил я, не отрываясь от работы.

Я поставил на огонь тяжелую чугунную сковороду, плеснул на нее оливкового масла. Когда оно раскалилось, я бросил туда мясо. Зашипело, запахло жареным. Я быстро, постоянно помешивая, обжарил говядину до золотистой корочки, чтобы запечатать внутри сок, и выложил на тарелку. Затем на той же сковороде, в смеси мясного сока и сливочного масла, обжарил до прозрачности тонко нарезанный лук, добавил грибы. Кухня наполнилась густым, дурманящим ароматом, от которого стало сводить желудок.

Я работал, полностью погрузившись в процесс. Влить немного белого вина, дать ему выпариться, оставив лишь тонкий кисловатый аромат. Добавить ложку горчицы для остроты, муку для густоты, а затем сливки. Медленно, тонкой струйкой, постоянно помешивая, чтобы соус получился гладким, шелковистым, без единого комочка. Вернуть в сковороду мясо, убавить огонь и дать всему этому потомиться, объединиться в одно целое.

На гарнир я отварил картофель и, размяв его со сливочным маслом и горячим молоком, взбил в воздушное пюре. Последний штрих — мелко нарезанная петрушка.

Когда все было готово, я накрыл на стол. Не на кухне, в холле. На том самом длинном дубовом столе, за которым мы впервые ужинали той самой тушенкой из банки. Я расстелил найденную в серванте льняную скатерть, расставил тарелки, приборы, тяжелые хрустальные бокалы, которые нашел там же. Зажег свечи в старинном серебряном канделябре.

Полумрак холла, живой огонь в камине, мягкий свет свечей, отражающийся в полированном дереве стола. Атмосфера была почти близкой к интимной.

— Прошу к столу, — сказал я, выходя на кухню, где девушки, привлеченные ароматами, уже с любопытством заглядывали в сковороду.

Они вошли в холл и замерли. Я видел, как расширились их глаза, когда они увидели накрытый стол. Это был не просто ужин. Это был жест. Жест того, что Лидия в очередной раз ошиблась, посчитав меня или лжецом или тираном. Жест, что я настроен только на мирное сосуществование, пока не получится разобраться с нашей проблемой.

Я разлил по бокалам остатки «Бел-Шамгарота». Затем, взяв большую ложку, разложил по тарелкам пюре, а сверху щедрую порцию бефстроганова, полив все это густым, ароматным грибным соусом.

Они сели за стол. Лидия — сдержанно, с присущей ей аристократической грацией. Алиса — с нетерпеливым предвкушением, ее глаза блестели.

Она первой и попробовала. Я видел, как она закрыла глаза от удовольствия, и на ее лице расцвела блаженная улыбка.

— Громов… — выдохнула она, прожевав. — Это… это просто офигенно!

Лидия ела медленно, смакуя каждый кусочек. Она не говорила ни слова, но ее молчание было красноречивее любых похвал. Я видел, как расслабились напряженные мышцы на ее лице, как в ее глазах, обычно холодных и отстраненных, появилось тепло.

Мы ужинали в тишине, нарушаемой лишь треском огня в камине и тихим звоном приборов. И в этой тишине не было напряжения. Было только умиротворение.

Я смотрел на них, на отблески пламени в их волосах, на то, как свет свечей смягчает их черты. И думал о том, что, возможно, гримуар был прав. Возможно, из меня действительно может выйти что-то путное в теле прогнившего человека. Не только в магии. Не только в профессии, но и в чем-то гораздо более важном.

В умении быть человеком.

* * *

Сырость. Она была здесь хозяйкой. Пропитала каменные стены подвала, сочилась с низкого, покрытого плесенью потолка, висела в воздухе тяжелым, почти осязаемым туманом, смешиваясь с запахом горелого воска и чего-то сладковато-медным, как запах старой крови.

Единственным источником света были три оплывшие свечи, стоявшие на грубо сколоченном столе. Их неровное, трепещущее пламя выхватывало из мрака три фигуры в черных балахонах с глубокими капюшонами, скрывавшими лица.

Но было их гораздо больше.

Тишина была почти абсолютной, нарушаемой лишь тихим, методичным капаньем воды где-то в углу и тяжелым, прерывистым дыханием одного из троих.

— Вы что, с ума посходили? — голос, сорвавшийся на шипящий шепот, разорвал тишину. Он был полон ярости, которую говорящий едва сдерживал. Тот, кто говорил, резко поднялся, опрокинув грубый деревянный табурет. Он нервно мерил шагами небольшое пространство, его тень металась по стенам, словно разъяренный зверь в клетке. — Мало того, что вы просрали первый труп, бросив его так, что на него наткнулся какой-то гребаный грибник!

— Ну так не наша ж вина, что он забрел в такие дебри, — раздался в ответ неуверенный, оправдывающийся голос. Второй культист, сидевший справа, съежился под гнетом чужой ярости. — Место было выбрано идеально. Глушь. Кто ж знал…

— Заткнись! — первый развернулся так резко, что полы его балахона взметнулись. Он шагнул к сидящему и склонился над ним. Его лицо, скрытое в тени капюшона, оказалось в нескольких сантиметрах от лица второго. Из-под капюшона вырвался ледяной, полный угрозы шепот. — Иначе я тебя лично выпотрошу здесь и сейчас. И брошу твое сердце собакам.

— … — второй лишь судорожно сглотнул, не в силах вымолвить ни слова.

Первый отошел, снова заходив по подвалу. Его руки были сжаты в кулаки с такой силой, что побелели костяшки. Но в темноте этого никто не видел.

— Так во второй раз вы вообще обосрались пуще прежнего! — он остановился и ударил кулаком по столу. Свечи подпрыгнули, пламя затрепетало, едва не погаснув. — Как? Скажите мне, КАК вы умудрились провести ритуал недалеко от имения ИНКВИЗИТОРА⁈ ЧЕМ ВЫ ДУМАЛИ⁈ — пророкотал он, и его голос эхом отразился от стен. — Почему вы вообще бросили тело там? Его же нашли! Нашли, идиоты!

Второй культист, сидевший справа, вздрогнул от яростного рыка, но на этот раз не съежился. Он набрался смелости и подал голос, который был полон оправдания.

— Мастер, но кто же знал! Мы пробивали местность несколько дней. Этот участок леса по всем картам числился как заброшенные охотничьи угодья старого барона, который помер лет двадцать назад. Никто из местных туда не совался! Мы выбрали самое глухое и подходящее место. Навигаторы в той глуши вообще не работали, связь пропадала. Мы ориентировались по старым бумажным картам! Откуда нам было знать, что эту землю выкупил какой-то столичный хлыщ из Инквизиции⁈

— «Не знали»⁈ — Мастер развернулся к нему, и из-под капюшона вырвалось ледяное шипение. — Вы должны были проверить! Проверить каждый камень, каждую тропинку! Поговорить с егерями, с браконьерами, с кем угодно! Ваше «не знали» чуть не стоило нам всего!

Третий культист, до этого молчавший, поднял голову. Его голос был спокойным, почти академичным, и этот контраст с кипящей яростью первого был почти пугающим.

— Он прав, Мастер. Частично. Проверка была проведена, но оказалась недостаточной. Однако, что касается тела… Таковы законы. Вы сами знаете. Душа неразрывна с телом до тех пор, пока не пройдут первые лунные сутки. До этого момента мы не можем избавиться от оболочки. Ритуал и законы сохранения магической энергии запрещают это. Осквернение сосуда до полного перехода может уничтожить драгоценную душу.

— Да знаю я, — устало выдохнул первый, и его ярость, казалось, на мгновение угасла, сменившись тяжелой, изматывающей усталостью. Он опустился на пол, прислонившись спиной к холодной мокрой стене. — Я был там, понимаете? Был! Я видел его. Видел, как он приехал. И, вашу мать, если бы вы накосячили хоть немного больше, если бы оставили хоть одну лишнюю улику, скорее всего, Корнелиус уже бы всех нас запер в своих казематах и отдал экзекуторам на растерзание!

Он потер лицо руками, скрытыми в тени капюшона.

— Так может, мы его того… чик-чик? — снова подал голос второй, и в его тоне слышалась почти детская, наивная жестокость.

— Совсем с дуба рухнул? — Мастер посмотрел на него так, словно тот предложил выпить море. — У нас уже два… я повторяю тебе, ДВА эльфийских трупа, о которых знают власти. Даже ТРИ, если учесть ту утопленницу, к которой мы не имеем никакого отношения, но которая все равно легла в общую копилку подозрений. И если эта информация еще не дошла до столицы в полном объеме, то после смерти Мастера Инквизиции здесь начнется настоящий ад. Приедут столичные. СБРИ, другие магистры. Они перевернут каждый камень, заглянут в каждую щель. А этого допускать никак нельзя, если мы хотим устроить этот ад сами. По своим правилам.

Он замолчал, обводя своих последователей тяжелым взглядом.

— Нужно залечь на дно, — сказал он наконец, и в его голосе снова появилась сталь. — Прекратить все операции. Раствориться. Ждать. А еще лучше… — он сделал паузу, и в его голосе послышались новые, расчетливые нотки. — Договориться с Громовым.