Глава 12

Двор был безмятежным и спокойным. Субботний вечер опускался на него медленно, нехотя, окрашивая серые панели девятиэтажек в лиловые и пепельные тона.

Шая сидела на краю скамейки, в самом дальнем углу детской площадки, и казалась частью этого унылого пейзажа. Ссутулившаяся фигура в темном плаще с наброшенным капюшоном, склоненная над светящимся экраном смартфона — обычная картина для любого спального района Империи.

Никто из редких прохожих — ни пожилая пара, возвращавшаяся с рынка, ни мать, торопливо уводившая домой закапризничавшего ребенка, не удостоил ее даже беглым взглядом.

Она не смотрела в телефон. Ее взгляд был сосредоточен на конкретном окне, а эльфийский слух, отсекая ненужный шум, ловил и раскладывал по полкам иные звуки: далекий гул машин на проспекте, дребезжание телевизора с чьего-то балкона, скрип единственной уцелевшей качели, раскачиваемой ветром.

Шая была неподвижна, но все ее существо превратилось в чуткий, настроенный на одну-единственную волну приемник. И эта волна исходила оттуда — из окна на третьем этаже, где горел тусклый желтый свет.

Вот он. Силуэт метнулся за занавеской, на миг замер. Ткань чуть отодвинулась, и в щели появилось бледное пятно лица. Ковалев. Он всматривался во двор с напряжением, которое Шая ощущала даже на таком расстоянии. Это была не праздная скука человека, глядящего в окно. Это был взгляд затравленного зверя, проверяющего, нет ли охотников у его норы. Через минуту он исчез, занавеска качнулась и застыла.

Шая не пошевелилась. Она ждала. Ее терпение было нечеловеческим в самом буквальном смысле, и оно было ее главным оружием. Прошло еще десять минут, прежде чем силуэт появился снова. Та же тревожная поза, тот же быстрый, мечущийся взгляд.

Пора было менять позицию. Долгое присутствие даже самой неприметной фигуры могло вызвать подозрение у параноика. Она плавно, без резких движений, поднялась, сунула телефон в карман и неторопливо побрела по растрескавшейся асфальтовой дорожке, огибая двор по дуге. Она прошла мимо ржавых гаражей, заглянула в пустую беседку, словно искала кого-то, и наконец опустилась на другую скамью, за густыми, разросшимися кустами сирени. Отсюда подъезд и окна Ковалева просматривались не хуже, но сама она была скрыта в глубокой тени.

Прошел почти час. Небо окончательно потемнело, зажглись редкие фонари, их свет тонул в густой листве старых тополей. И тут дверь подъезда со скрипом отворилась. На крыльцо шагнул Ковалев. Он был в темной куртке, на голову натянута вязаная шапка. Он замер, втянув голову в плечи, и снова обежал взглядом двор. Его нервозность сочилась из каждого движения. Убедившись, что вокруг пусто, он быстрым шагом двинулся прочь.

Шая выждала ровно тридцать ударов сердца. Ее пальцы, тонкие и холодные, скользнули по экрану смартфона. Короткое сообщение Громову: «Вышел». И она, словно тень, последовала за целью.

Ковалев вел ее из лабиринта жилых кварталов в царство мертвой промышленности. Городские звуки стихали, уступая место гулкому эху их шагов. Вернее будет сказать эху его шагов, потому что эльфийка двигалась как кошка. Если бы хоть одна живая душа шла рядом с ними, то она сто процентов не засекла бы эльфийку, не повернув головы назад.

Улица превратилась в узкий коридор между глухими кирпичными стенами складов, покрытых уродливыми потеками ржавчины и выцветшими граффити. Здесь пахло сыростью и старым машинным маслом.

Ковалев заметно ускорил шаг, почти срываясь на бег, и то и дело испуганно озирался. Шая скользила за ним, держась на грани видимости.

Впереди был очередной поворот, уводящий в еще более узкий и темный проулок между двумя гигантскими, почерневшими от времени корпусами. Ковалев, не сбавляя хода, нырнул за угол.

Шая замедлила шаг. Она подошла к углу, прижалась спиной к холодной, шершавой стене и прислушалась. Ни звука. Шаги стихли. Она осторожно, сантиметр за сантиметром, выглянула из-за укрытия.

Проулок был пуст. Глухой, прямой, как тоннель, он упирался в заваренный листом железа проход. Ковалев исчез. Словно растворился в плотном, маслянистом мраке.

И в этот миг холодная, как лезвие ножа, мысль пронзила ее сознание. Ловушка.

Она не успела отступить. Не было ни шороха, ни шагов, ни дыхания. Просто из глубокой тени дверного проема, в который она даже не посмотрела, отделилось нечто еще более темное. Мир взорвался запахом пота, грязной мешковины и немытого тела. Грубая, вонючая ткань накрыла ее голову, разом отрезав от света и воздуха.

Инстинкты взревели. Она рванулась назад, выбрасывая локоть вслепую, но ее движение утонуло в чем-то мягком. В тот же миг словно стальной обруч стиснул ее шею. Хватка была безжалостной, точной, рассчитанной на одно — пережать сонную артерию. Шая захлебнулась воздухом, которого не было. Ее тело инстинктивно боролось, ноги отрывались от земли, пальцы царапали твердую, как дерево, руку душителя. В легких разгорался пожар, в ушах нарастал низкий, вибрирующий гул. Перед глазами даже сквозь мешок вспыхнули и заплясали багровые круги. Она чувствовала, как сила утекает, как слабеют руки, как тело становится ватным и непослушным. Последним, что она ощутила, был холод асфальта, коснувшийся ее колена, когда ноги подогнулись.

* * *

Холодок пробежал по спине, когда он только вышел из дверей участка.

Урядник Ковалев шел домой, и каждый шаг по знакомым улицам казался ему шагом по минному полю. Каждый гудок автомобиля звучал личным оскорблением, каждый случайный взгляд прохожего — немым обвинением.

С того самого вечера у таверны, когда теплая, упругая плоть эльфийки под его ладонью вдруг обмякла, а шея под пальцами издала тот сухой, отвратительный треск, мир Ковалева перевернулся.

Задача была простой: оглушить, связать и доставить. «Найди одинокую, Ковалев, чтоб без шума», — сказал ему голос Мастера по телефону. И он нашел. Она была слегка хмельна, красива, и ему показалось, что раз уж ее все равно пустят в расход, то почему бы не взять свою долю?

Он всегда хотел узнать, какие они, эти остроухие, на ощупь. Но сил не рассчитал. Толчок в стену оказался слишком сильным.

Сначала ему удавалось сохранять самообладание. Обычный гражданин. Обычный урядник. Обычный семьянин. Ничего выделяющегося. Но чем дальше длилась история — тем сильнее взвинчивались нервы урядника, и эта пружина обещала лопнуть с минуты на минуту.

И вот теперь за ним следили. Он это чувствовал к аждой клеткой кожи.

Чувство обрело форму на полпути к дому. Он мельком взглянул на свое отражение в темной витрине книжной лавки и зацепил краем глаза что-то еще — темную, бесформенную фигуру, двигавшуюся метрах в сорока позади. Он резко обернулся. Ничего. Лишь спешащая по своим делам толпа. Показалось? Сердце забилось чаще, застучало в висках. Он свернул в первый попавшийся переулок, хотя это был крюк.

Его маршрут превратился в лихорадочную паутину, сплетенную из страха. Он петлял по дворам, пересекал улицы в неположенных местах, делал вид, что разглядывает афиши, пытаясь поймать в отражении окна тень преследователя. Но тень была неуловима, и от этого становилось только хуже. Он не видел никого конкретного, но чувство чужого взгляда на затылке не исчезало. Оно стало еще сильнее, превратилось в физическое давление.

Проклиная все на свете, он наконец добрался до своего подъезда. Тяжелая дверь захлопнулась за ним с глухим стуком, отрезая его от уличного шума и преследовавшей его паранойи. На лестничной клетке пахло кошками и вчерашним борщом. На мгновение он почувствовал облегчение. Он дома. В безопасности.

Но страх пришел вместе с ним.

В квартире он не зажег свет. Сбросив куртку на стул в прихожей, он на цыпочках прокрался в гостиную и замер у окна, скрытый тенью занавески. Двор жил своей жизнью. На лавках сидели старушки, дети играли в песочнице. Обыденность этой картины была почти оскорбительной. Он всматривался, сканировал каждый куст, каждую припаркованную машину. И вот тогда он ее увидел.

Фигура на скамейке в самом дальнем углу двора. Подросток. Ссутулившийся, в темном плаще с капюшоном, уткнувшийся в телефон.

«Обычный сопляк, — сказал себе Ковалев, заставляя дыхание выровняться. — Таких тут сотни. Нашел бесплатный вай-фай или от родителей прячется, чтобы покурить».

Но он продолжал смотреть. И чем дольше он смотрел, тем сильнее росла тревога. Что-то было не так. Он зацепился за неподвижность фигуры. Слишком длительная неподвижная для подростка. Никаких тебе ерзаний, никакого покачивания ногой в такт музыке из наушников. Просто сидит как изваяние.

«Слежка. Это точно слежка, — забился в его черепе панический молоточек. — Они все знают. Знают, что Улина мертва из-за меня. Теперь они пришли за мной».

Он отступил от окна, протер ладонью горящие глаза, прошелся по комнате. Он псих. Он просто сходит с ума. Это все нервы. Он снова подошел к окну, осторожно выглянул.

Скамейка была пуста.

Сердце пропустило удар, а потом заколотилось так сильно, что отдалось в ушах. Куда он делся? Растворился? Нет. Хуже. Он не исчез, он просто показал, что здесь и что он может исчезнуть в любой момент.

Не имея сил больше это выносить, Ковалев дрожащими пальцами вытащил из кармана телефон, нашел в контактах номер, записанный как «Сантехник», и нажал на вызов.

— За мной следят, — прошипел он в трубку, едва дождавшись ответа.

— Ковалев, ты что ли?

— Я, — чуть ли не взвизгнул он. — Не ори. Я говорю тебе еще раз — за мной следят! Сто процентов!

— Как и те два раза, что тоже были стопроцентными? — голос на том конце был усталым и насмешливым.

— Я тебе клянусь! В этот раз все по-настоящему! Двести процентов! Нет, триста!

— От-кгхм-си у тракториста, — поиздевался мужчина с той стороны. — Слушай, ты слышал сказку про мальчика, который кричал «волки, волки»?

— Да пошел ты нахер! — в отчаянии взвыл Ковалев. — Это не ошибка! Он, млять, сидел на скамейке, потом исчез! Он тут, я знаю!

На том конце провода помолчали. Ковалев слышал лишь треск в динамике и стук собственного сердца.

— Если и в этот раз ты нас подведешь, Ковалев, — произнес голос медленно, с ледяным спокойствием, — мы тебя не просто выкинем. Мы тебя в дурку сплавим. Понял?

— Понял, — буркнул урядник. — Но это не может быть ошибкой. Не в этот раз.

Он вышел из дома через полчаса, как ему и было приказано. Улица встретила его темнотой и ветром. Он шел быстро, почти бежал, направляясь к промзоне и не оглядываясь. Адреналин обострил все чувства до предела. Он слышал, как ветер шелестит обрывком газеты, как далеко-далеко лает собака, как в собственном черепе пульсирует кровь.

И он услышал это. Почти на грани восприятия. Легчайший, едва уловимый шорох за спиной. Потом еще один. Если бы не его животный страх, он списал бы это на мышей или бродячую кошку. Но сейчас он знал — это шаги. Бесшумные, выверенные, профессиональные.

Он свернул в узкий проулок, как и было велено. Сердце готово было вырваться из груди. Он сделал еще двадцать шагов и нырнул в темный проем заброшенного склада. Внутри его уже ждали двое.

— Ну что? — спросил один из них, грузный, бритый наголо мужик.

— Идет, — выдохнул Ковалев, привалившись к стене. — Сзади, метрах в тридцати.

Они замерли. Время остановилось. Ковалев почти не дышал, вслушиваясь в звуки снаружи. И вот… хруст. Резкий, отчетливый и неправомерно ошибочный для профессионала. Кто-то наступил на стекло.

— Сейчас, — прошептал бритый и, словно пантера, бесшумно выскользнул из проема.

Прошла секунда, показавшаяся вечностью. Затем снаружи раздался короткий, сдавленный звук борьбы, глухой удар, и воцарилась тишина.

Через мгновение в проеме снова появился бритый. Он тащил за собой неподвижное тело в темном плаще. Он бросил его на бетонный пол, как мешок с картошкой.

— Смотри-ка, — пробасил он, ухмыляясь Ковалеву. — А ведь в этот раз не соврал! Давай-ка глянем, что тут у нас…

Он присел на корточки и резким движением стянул с головы захваченного капюшон, а затем и мешок, который успел набросить в момент атаки. Тусклый лунный свет, пробивавшийся сквозь разбитую крышу, упал на бледное, с тонкими чертами лицо и длинные, изящные, заостренные на концах уши.

Ковалев уставился на них, не в силах вымолвить ни слова.

Бритый медленно выпрямился. Его ухмылка сползла, сменившись выражением хищного, почти детского восторга, плавно переросшее в оскал.

— Еб твою мать… — выдохнул он. — Ковалев, да это же бинго!

* * *

Его слова не были вопросом или предположением. Сухая, лишенная эмоций констатация факта, от которой воздух вокруг, казалось, стал холоднее.

Я выдержал паузу.

— Я знаю.

Нандор медленно поднял на меня взгляд. В лунном свете его зрачки казались неестественно расширенными.

— У тебя есть план?

Я позволил себе короткий, беззвучный смешок, вышедший скорее горьким выдохом.

— Я думал, он есть у тебя.

Эльф не ответил. Он смотрел на меня, и на его тонких, бескровных губах проступило нечто, похожее на улыбку. Но в ней не было ни капли веселья. Это была улыбка человека, стоящего на краю пропасти и смотрящего вниз — кривая и вымученная.

— У нас с сестрой была договоренность, — заговорил он глухо. — Протокол на случай обнаружения. Мы спасаем друг друга до последнего. Но если спасение невозможно, если напарник становится обузой, которая угрожает всей операции — его оставляют.

Слово «оставляют» он произнес почти шепотом. Внутри меня что-то неприятно шевельнулось. Это было чуждо не только мне, Алексею Воробьеву, но и тому, кем я стал. Память тела отозвалась глухим раздражением, почти злостью. Вспомнились слова Грима, кодекс «Щита».

— Как это? Бросают? — спросил я ровно, хотя внутри все кипело. — Не слышал, что ли, имперскую крылатую фразу «своих не бросаем»? Мы пойдем за ней, Нандориан.

— Мы пойдем, — твердо согласился Нандор, и в его голосе снова прорезался металл. — Я просто объясняю тебе ситуацию. Если мы поймем, что Шая мертва, мы не станем здесь задерживаться. Мы уйдем, перегруппируемся и нанесем удар позже. Мы не будем подставлять всю операцию ради тела.

Я смотрел на него, прекрасно понимая его логику. Жестокую, безжалостную, но с точки зрения стратегии безупречную. Тело не имеет значения в рамках операции. Задача — все, тело — ничто.

— Нечего ждать, — отрезал я. — И перегруппироваться не понадобится. Они все здесь. Оккультисты, в смысле. Немного ранее я договорился со «Щитом». У нас будет поддержка, поэтому соберись.

На его лице отразилось удивление. Он явно не ожидал, что у провинциального коронера могут быть такие союзники. Он хотел что-то спросить, но я не дал ему времени.

— Идем.

Мы двинулись вглубь промзоны, ориентируясь на последнюю известную точку трекера. Я шел первым, Нандор чуть позади, его легкие шаги были почти не слышны.

Пока мы шли, я вспомнил о главном. Координаты. Дрожащими от холода пальцами я достал смартфон, нашел контакт «Главного» и быстро отправил геолокацию с короткой припиской: «Срочно сюда».

Ответ пришел через несколько секунд.

«Мы уже в пути. Поняли, что вы на нервах и могли забыть, поэтому отследили ваш телефон. Будем через десять минут».

Я убрал телефон, ощущая прилив странной уверенности. Могут же, черти. Могут когда хотят.

И тут же пронзила вторая мысль: «отследили по номеру телефона». Это… это удивляло.

Вскоре мы услышали звуки. Сначала едва уловимые, они становились все отчетливее по мере нашего продвижения. Скрип ржавого металла, глухой лязг, будто кто-то возился с тяжелым засовом, приглушенные голоса. Мы прибавили шагу, пригибаясь, перебегая от одного укрытия к другому. Звуки доносились из-за угла массивного кирпичного пакгауза с заколоченными окнами.

Мы залегли за грудой бетонных плит, выглядывая из-за края. Раздался еще один массивный лязг, после которого все стихло. Не постепенно, а разом, будто кто-то щелкнул выключателем.

Несколько минут мы лежали не шевелясь, вслушиваясь в ночной воздух. Ничего. Я дал Нандору знак, и мы, прикрывая друг друга, обогнули угол.

Перед нами был тупик. Глухая кирпичная стена, заваленная мусором, и никого. Они исчезли.

— Невозможно, — прошептал Нандор, его голос был напряжен до предела. — Здесь нет других выходов.

Я молча достал телефон. Точка трекера все еще была здесь. Она пульсировала прямо перед нами, в десяти шагах, там, где была лишь стена. Я смотрел на карту, потом на стену. И снова на карту. Телефон не врал. А значит…

Вход был где-то здесь.

И тут меня осенило.

Я замер, закрыл глаза. Вся эта беготня, вся эта тактика — это их поле, их правила. Но у меня было то, чего не было у них. Я мог заглянуть за занавес.

— Что ты делаешь? — шепот Нандора был встревоженным.

— Тихо, — бросил я, не открывая глаз. — Просто постой на месте и не шевелись.

— Какого черта, Громов?

Переведя взгляд на эльфа, я глянул ему прямо в глаза.

— Просто доверься. Замри и не шурши. Мне нужно послушать пространство.

— Ты что, мастер эхолокации?

Я одарил его самым красноречивым из всех возможных взглядом.

— Молчу, — сказал эльф.

Сосредоточившись, я отсек внешние звуки, холод, запах ржавчины. Я потянулся к тому внутреннему резервуару, который чувствовал, но еще не понимал до конца. Обычно я просто позволял зрению включиться, но сейчас же мне нужно было больше. Мне нужно было не просто увидеть — нужно было просветить, просканировать, заглянуть сквозь толщу кирпича и земли.

Я представил, как моя воля, моя психея, расширяется, превращаясь из узкого луча в широкую, всепроникающую волну. Это потребовало чудовищного усилия. В висках застучало, перед закрытыми глазами поплыли багровые круги. Я чувствовал, как энергия утекает из меня, словно вода из пробитой фляги. Вот был бы сейчас рядом мой говорящий гримуар, он бы наверняка подсказал, как сделать это правильно, не рискуя впасть в кому. Но приходилось действовать наощупь.

И я увидел.

Сначала серый туман. Потом он начал редеть, и проступили контуры. Я видел Нандора рядом с собой — яркое, холодное серебристое пламя. Я видел свою собственную психею — сложный, многослойный узор света, в котором смешались два цвета.

Я направил волну дальше, вперед, сквозь стену. Образ стал мутным, нечетким, но я пробился. И там, внизу, под нашими ногами, в какой-то подземной каверне я увидел их.

Три тусклых, грязновато-красных огонька. Охранники или похитители. Их души были примитивны, в них горел лишь страх и злоба.

И четвертый огонек. Яркий, чистый, цвета расплавленного золота. Он был слаб, но продолжал горел.

Шая. Она жива.

Но затем я увидел еще кое-что. Кое-что, что мне очень не понравилось.