Глава 23

Потрескивали дрова в камине, их тепло смешивалось с ароматом жареного мяса. Мы сидели за столом в гостиной. Я накручивал на вилку длинные нити пасты, но мысли были далеки от еды. Они снова и снова возвращались туда, на каменную площадку, к тому мгновению, когда ее защита раскрылась, а затем снова захлопнулась, едва не пронзив меня насквозь.

— Слушай, — начал я, обращаясь к Лидии, — а ты меня учила этому приему, но ты не говорила, что против него есть контрприем. Тот самый, который позволяет полностью разрушить мои планы и одним ловким движением вонзить клинок прямо в грудь.

Я сделал паузу, отправив в рот вилку с пастой, и внимательно посмотрел на нее. Лидия не ответила, лишь медленно отпила вино из бокала.

— Ты думаешь, Орлов не знает такого маневра? Мне рассказывали, что он, — я сделал кавычки в воздухе, — весь такой из себя специалист, умеет фехтовать, призер, имперский победитель всяких конкурсов.

Она поставила бокал на стол. Тихо, без стука.

— Этот прием, Виктор, — сказала она ровным голосом, — идеально умеют делать только два человека в этом городе. Без всякого кокетства — это Феликс Рихтерович и я. Соответственно, и контрприем к нему знаем только мы.

Ее слова были произнесены с такой уверенностью, что я почти ей поверил. Но почти — не считается.

— Это нужно не просто знать, — продолжила она. — Нужно угадать конкретный момент, долю секунды, и знать, в какой отрывок времени и с какой силой нужно подать клинок, чтобы парировать и перейти в контратаку. Это высший пилотаж. Орлов — хороший фехтовальщик, но он — не Рихтерович.

Я жевал, обдумывая ее слова. Логика в них была. Любой сложный прием требует не только знания, но и идеального исполнения. Но меня терзало сомнение. Одно-единственное, но очень назойливое.

— А не хотела бы ты научить меня и этому приему тоже? — спросил я задумчиво. — Потому что что-то мне подсказывает, что не все так просто. И что великий и ужасный Орлов, скорее всего, тоже знает этот финт довольно хорошо.

Лидия мягко улыбнулась. Это была не та улыбка, которую я видел во время нашего поединка, полная азарта и превосходства. Эта была другая — снисходительная, почти материнская.

— Если ты сделаешь все правильно, Виктор, у него не будет времени среагировать и контрпарировать.

— Но ведь я собираюсь только этим приемом и защищаться, и контратаковать, — возразил я. — Каким образом я должен это сделать так, чтобы за три-четыре попытки он не подгадал момент?

Она лишь пожала плечами.

— Ну, все зависит от тебя, Громов.

Я ничего не ответил. Лишь снова накрутил на вилку пасту. Она была права. Все зависело от меня. От того, насколько безупречным будет мое исполнение. От моей выдержки, от моей способности заставить его поверить в мою предсказуемость, а затем, в самый нужный момент, нарушить ритм.

Но в глубине души, оценивая шансы, я понимал, что одной техники может не хватить. Я снова и снова возвращался к той мысли, что мелькнула у меня еще в кабинете у гримуара. Если я пойму, что не смогу победить честно, придется пойти на хитрость. Легкое, незаметное касание. Не удар, нет. Просто прикосновение к его руке, ноге. На долю секунды. Чтобы нарушить координацию, сбить дыхание, внести хаос в его идеально отточенные движения. Никто не заметит. Никто не докажет. Это будет не по-аристократически, но жизнь дороже чести, особенно когда честь эта — чужая.

Мы закончили ужинать. Девушки, уставшие после насыщенного дня, разошлись по своим комнатам. Я остался один в тишине гостиной, нарушаемой лишь потрескиванием огня. Налил себе еще немного вина, сел в кресле, вытянув ноги к камину. И в этот момент на столике рядом со мной коротко завибрировал телефон.

Я поднял его, не глядя на экран, и разблокировал.

«Привет».

Просто «привет». Не «господин коронер», не «господин Громов». Я ухмыльнулся, потому что последнее время эта эльфийка сильно не церемонилась и общалась со мной, как со старым знакомым. Против я не был, но все никак не мог привыкнуть к такому переходу событий.

«Есть кое-какая информация по тому вопросу, о котором ты спрашивал», — гласило следующее сообщение.

— Вот как, — сказал я сам себе вслух, чуть вздернув брови в удивлении. Я подался вперед, локтями упершись в колени.

«И я могу сказать, что с большой долей вероятности у нас все получится».

Я прочел эту фразу, и уголки моих губ сами собой поползли вверх в мягкой усмешке. С большой долей вероятности. Никаких стопроцентных гарантий, никаких пустых обещаний. Только трезвая оценка шансов.

Отпив из бокала немного вина, я взял телефон в обе руки, и мои пальцы забегали по клавиатуре.

«Так значит, не стопроцентно?» — напечатал я, вкладывая в эту фразу ровно столько иронии, чтобы она ее почувствовала, но не сочла за издевку.

Ответ пришел почти мгновенно.

«Нет, не стопроцентно, к сожалению. Я не обладаю таким уровнем магии, который нужен для того, чтобы решить твой вопрос полностью. Но у меня есть альтернативное решение. Я уже разобралась с ним, но есть кое-какие нюансы».

Я почувствовал, как растет интерес. Альтернативное решение. Это было уже что-то. Не призрачная надежда на чудо, а конкретный, пусть и несовершенный, план.

«А что нужно, чтобы решить вопрос полностью?» — спросил я, хотя уже догадывался об ответе.

«Нужны сильные маги. Нужна колоссальная эльфийская сила. Для этого тебе нужно будет либо ехать на запад, к моим сородичам, либо ехать в столицу и договариваться там».

Ясно. Оба варианта — сложные, долгие и непредсказуемые. Поездка к «лесным эльфам» была сродни дипломатической миссии в стан врага. А попытка достучаться до магов в столице через официальные каналы могла затянуться на месяцы, если не на годы. Пускай я и еду в ближайшее время в Москву… я осекся. Нет, никаких «если выиграю дуэль». Я ее выиграю, и точка.

«Хорошо, — напечатал я, отбрасывая пока эти мысли. — А какой альтернативный вариант?»

«Альтернативный вариант такой, что я сделаю для тебя три артефакта, которые нужно будет перезаряжать каждую неделю».

Артефакты. Интересное решение, и не менее интересно было бы на них посмотреть. Это было именно то, что нужно, если нет иных способов избавиться от привязки.

«А что еще? Неужели так просто?» — спросил я.

Пауза перед ее ответом затянулась на несколько мучительно долгих секунд. Я смотрел на мигающий курсор и чувствовал, как возвращается напряжение.

«Я так и не смогла понять, что конкретно хотел сказать автор, — наконец пришло сообщение. — Но он написал, что нужно прощение».

Удивление и ощущение догадки неприятно кольнуло внутри.

«Прощение?» — напечатал я.

«Да. Я не до конца понимаю, что это значит. Я понимаю смысл слова, но не понимаю, какое отношение оно имеет к проблеме».

Я отложил телефон на столик. Взгляд уперся в угасающие угли. Прощение. Слово, простое и понятное, вдруг обрело новый смысл. Оно прозвучало в моей голове не как абстрактное понятие, а как медицинский термин, как название ключевого компонента в сложном химическом уравнении.

И тут же в голове возникла картина вчерашнего вечера, когда мы ездили домой к Лидии, и между мной и Алисой состоялся тяжелый разговор.

Она простила. Вчера, в машине. «Я прощаю тебя». Эти слова, произнесенные почти шепотом, тогда показались мне лишь эмоциональным порывом, попыткой подвести черту под прошлым. И кто бы мог подумать, что ее решение придется так кстати.

По коже пробежал холодок. Я снова взял телефон, мои пальцы слегка дрожали от волнения, когда я печатал ответ.

«Думаю… я знаю, что это значит».

«И что же?» — тут же пришел ответ.

«То, что артефакт не будет работать, если я не смогу получить прощение от конкретных людей».

Она не отвечала, наверное, с минуту.

«То есть, ты хочешь сказать, что тебе нужно получить прощение от девушек, которые с тобой связаны? Что ты им сделал, Громов? Пообещал жениться на одной и второй, но в итоге обманул обеих?»

Я хохотнул в голос.

«Если бы все было так просто».

Да… Если бы было так просто. Почему-то мне казалось, что-то, что предложила Шая было бы знаааачительно проще, чем мои проблема. И, ладно, если с Алисой мы уже все смогли уладить, то Лидия…

Тяжелый вздох сам вырвался из груди. С ней было тяжело. Я нахмурился. Хотя… откуда мне знать, если мы даже с ней не разговаривали?

«Так что, расскажешь, в чем конкретно проблема?»

«Да. Я напишу тебе позже, когда самый сложный нюанс будет решен. Окей?»

«Как скажешь, но не затягивай. Мы в ближайшее время едем обратно в Москву. А мы с тобой даже в Мышлен не сходили».

Ох и напористая. Чем-то напоминала мне Лизавету.

«Что ж, если я не управлюсь до этого срока, то сходим в Москве».

«Думаешь, потянешь столичные ценники? ;)».

«Я сейчас так сильно закатил глаза, что увидел свой мозг».

«Ладно, не обижайся. Держи в курсе. Пока».

Ничего в ответ я написать не успел. Чат рассыпался на пыль и снова стал пустым.

Угли в камине окончательно погасли. Я смотрел на темное стекло бокала, в котором отражались редкие отсветы уличного фонаря через окно. Разговор с Шаей оставил после себя странное послевкусие. Смесь надежды и тяжести.

Решение было. Не идеальное, временное, но оно было. Артефакты. Звучало как реквизит из дешевого фэнтези, но в этом мире такие вещи работали. Это означало свободу передвижения. Это означало, что девушки смогут вернуться к своей жизни. Я смогу отправиться в Москву, не таща за собой двух заложниц собственной судьбы. Но был нюанс.

Прощение.

Слово, которое еще недавно было просто набором букв и звуков и имевшее обычный смысл, внезапно стало почти что откровением.

С Алисой все было ясно. Мы уже выяснили наши отношения, и теперь, кажется, между нами не должно было быть вражды.

Но была Лидия.

Я отхлебнул остатки вина. Терпкое, прохладное. Она не горела желанием со мной говорить на личные темы. Каждый наш разговор за пределами работы был похож на хождение по минному полю. Ее ирония и аристократическая отстраненность — все это были слои брони, защищавшей ее от мира, который однажды уже предал ее.

Именно поэтому поговорить с ней было важнее. Сложнее, но важнее. Потому что ее прощение, если оно вообще возможно, будет выстраданным, осознанным, и оттого более весомым.

Тяжелый вздох сам вырвался из груди. Хватит сидеть и размышлять. Пора действовать.

Я поставил бокал на стол, поднялся. Ноги слегка затекли от долгого сидения. Я прошел по тихому дому, мои шаги глухо отдавались от деревянных половиц.

Дверь в ее комнату была прикрыта, из-под нее пробивалась тонкая полоска света. Я остановился, рука замерла в воздухе. Что я скажу? «Лидия, прости меня за то, что твой жених мертв, а ты связана со мной проклятием, но мне очень нужно, чтобы ты меня простила, иначе магия не сработает»? Бред. Это будет не просьба, а манипуляция.

Нет. Все должно быть иначе. Честно.

Я дважды коротко постучал по деревянному косяку.

— Погоди минуту, — донесся из-за двери ее приглушенный голос.

Я ждал, прислонившись плечом к стене. Слышал, как внутри что-то шуршит, скрипнула створка шкафа. Прошло, наверное, секунд тридцать, прежде чем она сказала:

— Заходи, Алиса.

Я усмехнулся. Толкнул дверь. Она была не заперта.

Лидия сидела на краю кровати, спиной ко мне, застегивая пуговицы на шелковой пижамной куртке. Комната была безупречна. Книги на полках расставлены по высоте, на туалетном столике идеальный порядок. Все говорило о ее характере — стремлении к контролю, к структуре.

Услышав скрип двери, она обернулась.

— Виктор? — удивление на ее лице было искренним. Брови взметнулись вверх, а в глазах на мгновение мелькнула растерянность.

— Виктор, — подтвердил я. — Был им с самого утра, по крайней мере.

Хотя, если так разбираться, то почти три недели назад я был Алексеем Воробьевым, но это уже не имеет никакого значения.

Она быстро пришла в себя, ее лицо снова привычно сдержанным.

— Что-то случилось? Мы куда-то снова бежим? Срочный вызов? Поездка на охоту за зайцами или уничтожение тварей, меняющих облик? — в ее голосе звучала знакомая ирония, но под ней я уловил нотки тревоги.

— Пока что нет, — ответил я спокойно, стараясь говорить мягче обычного. — Я могу присесть?

Я указал на стул, стоявший у письменного стола.

— Да, конечно, — она чуть сместилась на кровати, словно освобождая пространство не только на стуле, но и в комнате. — Я просто не ожидала, что это…

— Что это буду я?

— Да, — она посмотрела мне прямо в глаза. — Так что ты хотел?

— Поговорить, — сказал я просто.

Она усмехнулась, но беззлобно.

— Ты сегодня на фехтовании, кажется, уже выговорил весь свой запас любезностей на неделю вперед и «наговорил» себе как минимум на целый экскурс манер в высшем свете.

Второй раз за день я так сильно закатил глаза, как только мог.

— Лидия, я хочу обсудить все то, что между нами происходит. Не как начальник и подчиненная, а как люди с общей проблемой, имеющей корни из прошлого. Ты готова сделать это сейчас?

Я не собирался ей говорить, что у нас есть решение, которое может хотя бы временно избавлять от привязки, потому что я понимал, что прощение должно быть от всего сердца, а не подогреваемой жаждой быстрее решить проблему. Иначе это, как мне казалось, не должно сработать. Как во всех фильмах и, черт побери, сказках. Только чистое чувство, исходящее из глубин души, может нам помочь.

Она смотрела на меня, ее пальцы теребили шелковый пояс пижамы. Взвешивала. Решала.

— Хорошо, — наконец сказала она. — Говори.

Я кивнул, собираясь с мыслями. Воздух в комнате казался плотным, наполненным невысказанным ожиданием.

— Лидия…

Она смотрела на меня. Спокойно. Без раздражения или ненависти. Я видел, как ровно поднимается и опускается ее грудь под тонкой тканью пижамы, как расслаблены ее плечи.

Я криво усмехнулся.

— Даже не знаю, с чего начать.

Она вздохнула, и этот вздох был нетерпеливым, но не злым.

— Пожалуйста, только не заходи издалека. Я не люблю, когда человек хочет сказать что-то конкретное, но начинает за три версты.

Ее голос был ровным. В нем не было ни иронии, ни надменности. Словно она сама опасалась этого разговора и хотела поскорее с ним покончить. Я откашлялся, ощущая сухость во рту.

— Я хотел извиниться. Как бы это сейчас ни звучало. Погоди, ничего не говори. Я знаю, что тебе было трудно, и что мои поступки ничего не вернут. Не вернут тебе нормальной жизни, не вернут Артура, и, что самое главное, не вернут тех часов, что ты проводила вместе с ним. Я совершал ужасные вещи. Но с недавних пор, как ты, возможно, заметила, что я пытаюсь если не измениться, то исправить то, что испортил.

Я смотрел ей прямо в глаза. Голос не дрогнул, но внутри все равно было напряженно. Узел в желудке подзатянулся.

— Что за внезапное желание раскаяться и исповедаться, Виктор?

Виктор. Все чаще она обращалась ко мне по имени. Это был хороший знак. Но затем она вздохнула. На ее лице появилась грустная улыбка, и она отвела взгляд, уперев его в узор на ковре.

— Я не знаю, что тебе сказать. Но… — она снова посмотрела на меня, — раз уж ты решил откровенничать, то… ты не самое худшее, что случилось со мной. Да, смерть Артура была ужасной. Она ударила по мне так сильно, что я не знала, что с собой делать. И единственное, что тогда казалось правильным решением — убить тебя. Но к этому шагу меня подтолкнула не только смерть Артура.

— Вот как, — сказал я, подавшись вперед.

— Да. Моя жизнь была кошмаром с самого рождения. Ты знаешь, почему мой род носит фамилию Морозовых?

Я покопался в чужой памяти, но не нашел ничего. Ни единой зацепки.

— Врать не буду. Нет.

— Мои предки по линии отца обладали магией, — ее голос стал тише, почти бесцветным. — Криомантия. Управление холодом. Но с каждым поколением сила слабела. Слабела… слабела… — она повторяла это слово, кивая сама себе, словно перечисляла ступени, ведущие вниз, в пропасть. — До тех пор, пока не родилась я. Мой отец способен лишь охладить бокал с вином, держа его в руке, — она горько усмехнулась. — И от этого у него на лбу выступает испарина.

Страшная, холодная догадка промелькнула в моем мозгу.

— А я… — ее голос дрогнул, — я стала той, у кого в крови не было ни капли дара. Ни капли магии. Пятно в родословной. Человек, на ком великий род закончился. Отец сначала не верил. Он гонял мать сдавать анализы. Он отказывался в это верить многие годы. Как ты думаешь, каково мне было чувствовать себя дефективной? Неправильной. Лишней. Все тесты говорили, что я его дочь. Наследница. Но без главного.

На ее глазах выступили слезы. Они не текли, просто стояли в уголках, делая ее взгляд влажным и беззащитным.

Я поднялся со стула, подошел и медленно, осторожно сел рядом с ней на край кровати. Матрас чуть прогнулся под моим весом. Я боялся, что она отстранится, отшатнется, но она не сдвинулась. Тогда я так же осторожно обнял ее за плечи. Она вздрогнула, но не отпрянула. А через секунду сама повернулась, уткнувшись лицом мне в плечо.

Ее тело сотрясала мелкая, беззвучная дрожь. Я просто гладил ее по спине, по волосам, ощущая, как тепло моего тела передается ей. Я ничего не говорил. Слова здесь были не нужны. Она плакала долго, минут пять, и это был не истерический плач, а тихий, горький выход боли, копившейся годами.

Наконец она успокоилась. Медленно подняла голову. Белки ее глаз покраснели, на щеках остались влажные дорожки. Она шмыгнула носом, пытаясь привести голос в норму.

— Так что… — сказала она хрипло, — можешь не переживать на тему того, что ты испортил мне жизнь. Она была испорчена с самого моего рождения.

Мне нечего было сказать на такое. Пожалуй, единственное, что я мог сказать, это лишь:

— Мне очень жаль.

Она утерла уголки глаз тыльной стороной руки.

— Тебе не стоит извиняться конкретно за это. Ты здесь не виноват. Но, знаешь, что я еще хочу тебе сказать?

— Что же?

— Я заметила, что ты изменился. Не скажу, что сразу оценила, и до последнего не верила в то, что вижу. Но ты действительно словно стал другим человеком. Это странно видеть и тем более осознавать. Но я это вижу. Возможно, что тому виной, что я вижу тебя каждый день. Каждое утро. Каждую ночь. Ты присутствуешь в моей жизни словно наказание за все те ошибки, что я совершила сама, — она снова усмехнулась. — И ты прав. Того, что было сделано, не вернуть. Но можно хотя бы попытаться исправить. И кое-что я уже, кажется, исправила, — она снова взглянула мне в глаза. — Думаю, что настало время начать жизнь с чистого листа. Если ты хотел услышать от меня эти слова, то… я прощаю тебя, Виктор Громов.

Я тепло улыбнулся ей и протянул руки для объятий. Она протянула их ко мне и прижалась всем телом.

— Спасибо, — сказал я, прижимая Лидию к себе.

— Все, — сказала он, снова шмыгнув носом. — Хватит, а то привыкнешь еще к мягкой и теплой Лидии Морозовой. Понравится еще.

— И что в этом плохого? — я отстранился и неспешно поднялся с кровати.

Она посмотрела на меня снизу вверх.

— Ничего. Но об этом я сейчас не готова думать. Слишком много тяжелых разговоров за короткий промежуток времени. Мне нужно отдохнуть.

— Хорошо, — я направился к выходу. — Доброй ночи, Лидия.

— И тебе, Виктор.

Я вышел из ее комнаты, прикрыв за собой дверь и направляясь к себе в комнату.

Итак, это получилось проще, чем я ожидал. Нюанс, о котором я беспокоился, дался мне достаточно легко. И это хорошо. Теперь оставалось связаться с Шаей и сказать, что мы готовы.

Телефон завибрировал.

Чувствует она, что ли?

Я вытащил его и нажал на клавишу блокировку. Сообщение было не от эльфийки и несло отнюдь не благожелательный смысл:

«Я вернулся. Готовься умереть, Громов».