Глава 11

Отец хмыкнул. В этом коротком звуке, вырвавшемся из его груди, я услышал то, что всколыхнуло неприятные воспоминания призрака Громова. Надменность, упертость и отголосок его любимой фразы: «Да что ты можешь, Виктор? В тебе нет характера».

Я почти увидел, как его губы скривились в знакомой едкой усмешке, от которой сводило скулы и ждал продолжения. Ждал насмешек над моими «догадками», и требования не лезть не в свое дело. Но затем он сказал иное:

— Делай как считаешь нужным.

Слова были лишены эмоций, но все равно ошеломили меня. Что значит «делай, как считаешь нужным»? Это ли Андрей Иванович Громов, которого я знал по чужим воспоминаниям?

Но я старался сохранять спокойное лицо. Если этот человек смирился со своим положением и понимает, что собственная строптивость до добра больше не доведет, а боязнь смерти перекрывала все прочие внутренние протесты, то тогда становилось понятно его поведение.

Проще говоря, старик Громов не хотел умирать. Он боялся смерти, но всем своим видом старался этого не показывать. Да и глядя на его состояние, мне казалось, что Андрей Иванович страшился не самого факта, что он умрет, а того, что предшествовало перед этим. Глядя на него, я невольно вспомнил строчки одного соотечественника из старых времен:

'Не хочу умирать. Мне не выдержать смерти уму.

Не пугай малыша. Я боюсь погружаться во тьму.

Не хочу уходить, не хочу умирать, я дурак,

не хочу, не хочу погружаться в сознаньи во мрак'.

— Могу я зайти в дом? — уточнил я на всякий случай.

И вопрос был задан не просто так. Мы не виделись больше десяти лет, и наши отношения, мягко говоря, оставляли желать лучшего. Я не мог себе позволить войти в его дом с ноги и начать распоряжаться, словно «Царь во дворца. Иди то, делай сюда». Не в моих правилах.

Отец посмотрел на меня искоса, его густые седые брови слегка приподнялись, создав на лбу сеть глубоких морщин. В его запавших глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на удивление, а может, и на упрек.

— Это и твой дом в том числе, Виктор, — сказал он.

На язык тут же закрутились слова: «Нет, это не мой дом». Хотелось сказать, что мой настоящий дом остался там, в другой жизни в Москве другого мира. Что этот особняк для меня не более чем музей всякой старины. Место, откуда Виктора Громова когда-то с позором изгнали.

Но мысль эта, едва родившись, тут же угасла под напором фактов. Ведь если отбросить сантименты, кто сейчас здесь хозяин? Кто принимал решения последние недели, разгребал завалы чужого прошлого и определял, как будет жить это тело? Я.

Ощущение отчужденности никуда не делось. Этот мир все еще был для меня чужим, но, как ни крути, а он фактически стал моим.

Я снова присел на край стула, подвинувшись ближе к кровати. Осторожно, чтобы не задеть катетер, я положил свою руку на его, лежавшую поверх одеяла. Его кожа была сухой, прохладной, как старый пергамент. Я закрыл глаза и включил зрение.

Его психея была все такой же тусклой, но за то время, что прошло с момента нашей последней встречи, она не изменилась. Душа держалась примерно на том же пограничном уровне, что и в карете скорой помощи. Та крохотная искра, которую я в него вдохнул, не погасла, а напротив, оставалась и продолжала поддерживать организм.

Я отделил от своей психеи еще одну крохотную частицу энергии и направил ее по каналам отца просто чтобы укрепить то хрупкое равновесие, что мы достигли, затем выключил зрение.

Глаза отца на мгновение изменились, в них промелькнуло недоумение, словно он… ощутил то, что я сделал. Или мне показалось? Я не был уверен. Он смотрел на меня так, будто впервые увидел, пытаясь разгадать, что скрывается за лицом, которое он знал всю жизнь и не видел последние примерно десять лет.

— Спасибо, — сказал я, мягко улыбнувшись, убирая руку. — За дозволение.

— Да… — замялся Андрей Иванович, его голос прозвучал неуверенно. Он откашлялся, словно прочищая горло от неловкости. — Не за что, сын.

«Сын». Слово, которое, как мне казалось, теперь он произносил с большей долей охоты и расположения, чем ранее.

— Держись, — сказал я, поднимаясь, — а я пока посмотрю, что могу сделать.

Он кивнул, его взгляд все еще был прикован к моему лицу.

— Повидайся с сестрой, — сказал он неожиданно. — Думаю, она тебе будет рада, — затем он поджал губы и сглотнул, словно проглотил комок горечи. — И передай от меня привет.

Вот так. Просто. После стольких лет молчания, после того, как он, возможно, разорвал и с ней все отношения. Я был готов поспорить, что это первая попытка протянуть оливковую ветвь за долгие годы.

— Хорошо, — сказал я.

— И еще, Виктор.

— Да? — спросил я, уже развернувшись к двери.

— Зайди на могилу к матери, если будет время. Я что-то совсем замотался за последние полгода, не было времени туда сходить.

Эти слова неприятно резанули по уху. В груди проснулись кошки, тут же вонзив свои когти в то место, что у нас называли «душой». Что ни говори, миры разные, а эмоции и чувства одинаковые. Я своих родных в прошлом мире давно похоронил, но подобные вещи все равно резонировали каждый раз.

И тут же, словно по щелчку, меня пронзила вспышка памяти, острая и ясная. Призрак Громова, этот внутренний соглядатай, намеренно подкинул мне ее. Теперь я не сомневался. Этот мерзавец подавал информацию, когда это было выгодно ему, и скрывал, когда хотел поиздеваться. Или… или наше неполное единение так сказывалось? Жаль, что я не успел его об этом спросить.

— Ты что, — спросил я, обернувшись, — до сих пор сам у нее прибирался?

Он фыркнул, и в этом звуке на мгновение прорезался старый, властный Андрей Громов.

— Я не могу себе позволить, чтобы там убирался кто-то другой, — сказал он таким тоном, словно я оскорбил честь его покойной жены, его собственную честь и вообще обоих родов разом. — Никто другой не сделал бы это с должным уважением.

От этого пафоса хотелось закатить глаза и тяжело вздохнуть, однако по его глазам я видел, что это была не поза. Андрей Иванович Громов души не чаял в своей покойной супруге, и эта преданность, пронесенная через годы, вызывала невольное уважение.

— Хорошо. Зайду.

Он кивнул, его взгляд снова стал отстраненным, устремленным куда-то в стену.

— Бывай, пап.

— Пока.

Мы распрощались. Я развернулся и вышел из палаты, плотно прикрыв за собой дверь. Сделав несколько шагов по тихому коридору, я достал телефон и вызвал такси.

В больнице мне больше делать было нечего. Теперь предстояло действовать. И действовать нужно было быстро и нестандартно. Врачи были бессильны, а это означало, что причина его состояния лежала за пределами обычной медицины. Яд. Медленный, накапливающийся, не оставляющий следов в стандартных анализах. Или магия. Еще более тонкое и неуловимое вмешательство.

А если учесть, что в этом мире «магией души» владеют не так много людей, что способны заглянуть за ткань обычной реальности, то и разобраться с такой проблемой, судя по всему, быстро никто не сможет. Потому что я уверен, что к отцу ходили не только обычные врачи, но и маги-лекари. И если уж и они не смогли ничего обнаружить, то у меня не оставалось другого выхода.

Я должен прочесать дом и изучить каждый угол. Придется потратить добротный кусок своей энергии, чтобы проверить имение, но это была острая необходимость. И еще надо попросить, чтобы к старику никого не пускали, кроме меня и врачей. Могу ли я доверять местным лекарям? Нет. Но и выхода у меня пока что тоже нет.

Вздохнув, я поморщился и приложил пальцы к закрытым векам, помассировав глаза. Все же надо было взять с собой этот говорящий букварь, может он бы мне чего подсказал насчет подобных проблем. Если что-то влияет на душу отца, то это должно входить в рамки его компетентности.

И тут я вспомнил кое-что интересное. По-моему, гримуар говорил, что изо дня в день между нами крепнет связь, и что он и «видит» и «слышит» все что со мной происходит.

Интересно, а смогу ли я до него «дотянуться» за почти полторы тысячи километров?

Сконцентрировавшись, я попытался представить как этот прямоугольный шелестящий образ умника лежит на тумбе в моей комнате и послал ему импульс: «прием, букварь, ты меня слышишь?».

«…а…бя… шу…. язь… хая……… пер… они…», — услышал я в голове его ответ смешанный словно с электро-радиопомехами у себя в голове.

Ясно. Кажется, идея была хорошей, но сработала даже не наполовину, а на пятую часть. Однако это интересный опыт, принесший не менее интересный результат. Может, со временем я смогу с ним говорить и на таком расстоянии? Было бы неплохо. Я бы даже сказал круто, черт возьми.

На телефон пришло уведомление, что мой водитель прибыл. Выйдя ко главному входу, я сел в автомобиль, и мы двинулись.

Такси покатилось по широкому проспекту, унося меня прочь от больничного комплекса. Водитель, пожилой мужчина с усами, молчал, сосредоточенно глядя на дорогу. Я откинулся на прохладный велюр сиденья и прикрыл глаза.

Машина свернула в знакомый переулок и остановилась у массивных ворот. Я расплатился и вышел, направившись в сторону дома. Ворота, как и вчера, беззвучно разъехались, приглашая меня внутрь. Я шагнул на территорию имения, и они так же бесшумно закрылись за моей спиной.

От вчерашней тишины не осталось и следа. Сегодня поместье жило. Откуда-то из глубины сада доносился мерный щелк садовых ножниц, воздух пах свежескошенной травой. Окна особняка, вчера казавшиеся темными и слепыми, сегодня блестели на солнце чистотой. Я даже удивился, потому что буквально сутки назад у меня создалось ощущение запустения, словно здесь кроме отца и одной служки больше никого и нет.

А оно вот как вышло. Выходной у всех разом вчера был, что ли.

Когда я поднялся по мраморным ступеням, входная дверь открылась прежде, чем я успел коснуться бронзового молотка. На пороге стоял человек, которого я вчера здесь не видел.

Он был стар, очень стар. Лет за семьдесят, не меньше. Его лицо сплошная сеть глубоких морщин, кожа тонкая и дрябловатая. Но старость не согнула его. Он стоял с прямой, почти солдатской выправкой, его плечи были расправлены, а подбородок чуть вздернут. На мужчине был безупречный черный фрак старого покроя, накрахмаленная до хруста белоснежная рубашка и черный галстук-бабочка. Он был похож на реликт ушедшей эпохи, каким-то чудом сохранившийся до наших дней.

Мое прошлое сравнение с музеем стало еще более уместным, отчего я чуть не хмыкнул себе под нос.

— Добрый день, господин Громов, — его голос был под стать внешности: суховатый, но чистый, без старческого дребезжания. Каждое слово он произносил с идеальной дикцией.

— Добрый день, — ответил я, пытаясь найти в его лице хоть что-то знакомое. Память Виктора молчала.

Старик, заметив мое замешательство, позволил себе легкую, едва заметную улыбку. Она не тронула его губ, лишь на мгновение смягчила строгий взгляд ясных умных глаз.

— Григорий, — напомнил он. — Много лет прошло. Не удивлен, что вы меня не помните.

Григорий. Имя как ключ отперло дальний запыленный уголок чужой памяти. Я увидел его. Моложе лет на десять-пятнадцать, но с той же безупречной выправкой. Он учил маленького Виктора завязывать галстук и приносил ему в комнату поднос с чаем и печеньем, когда тот болел. Он был не просто дворецким. Он был частью этого дома. Частью его детства.

— Теперь вспомнил, — сказал я, протягивая руку. Его рукопожатие оказалось на удивление крепким для его возраста. Сухая прохладная ладонь, твердые сильные пальцы. Хватка человека, который всю жизнь служил, но не прислуживал. — Действительно, много лет прошло.

— И не говорите, господин. Надолго к нам?

— Думаю, что на ближайшую неделю так точно.

Он учтиво кивнул, его лицо снова стало непроницаемым.

— Могу я чем-то помочь?

— Если можно, распорядитесь, чтобы в мою комнату подали чистое постельное и навели там порядок, — попросил я.

Григорий снова позволил себе тень улыбки.

— Господин, в вашей комнате порядок, которому позавидовала бы английская королева. Ваш отец приказал сохранять ее в первозданном виде все эти годы. Не сочтите за грубость, просто напомню: второй этаж, налево по коридору.

Теперь уже был мой черед улыбнуться.

— Благодарю, Григорий. Пока пройдусь по дому.

— Пожалуйста, господин.

Он отступил на шаг, пропуская меня внутрь. Холл был таким же, как и вчера — огромным, гулким, холодным. Но теперь он не казался мертвым. По нему скользили горничные. Молодые девушки в строгой идеально отглаженной форме — черные платья, белые фартуки, накрахмаленные чепцы. Они двигались бесшумно, с выверенной грацией, их лица были сосредоточены и непроницаемы. Я видел, как одна из них протирает пыль с резной ножки стола, как другая поправляет тяжелую портьеру на окне.

Нет, серьезно, а где они все были вчера?

Я медленно пошел по холлу, и мои шаги глухо отдавались от мраморных плит. Девушки, замечая меня, замирали, опускали глаза и делали легкий книксен. Ни одна не позволила себе прямого любопытного взгляда. Идеальная выучка.

Но я чувствовал на себе их внимание и настороженность. Я был здесь чужим. Блудным сыном, вернувшимся в дом, где его не ждали. Или ждали, но с опаской. Хотя… глядя на их лица, я мог с уверенностью сказать, что все эти дамочки меня помнить не могут по одной простой причине. Когда меня отсюда выгнали… вернее Виктора… они еще пешком под стол ходили.

Я прошел мимо огромного незажженного камина, провел рукой по холодному отполированному мрамору каминной полки, после чего поднялся на несколько ступеней по широкой лестнице, ведущей на второй этаж, и огляделся.

Дом был шикарен. Таким же шикарным, каким я его помнил по обрывкам воспоминаний предшественника — величественным и почти что безупречным. Это было не просто имение, а показатель статуса рода Громовых. Пускай и не такого великого, как какие-нибудь Меньшиковы, Романовы и прочие, но все же — статус.

Солнечный свет, проникая сквозь высокие арочные окна и ложился на паркет, заливая пространство. Воздух пах так, как и должен пахнуть старый, ухоженный дом: дорогим воском для полировки, старым деревом и едва уловимым ароматом цветов из огромной вазы, стоявшей на столике в центре холла.

Но под этим слоем великолепия, я чувствовал нечто иное. Что-то, что заставляло старика Громова медленно высыхать, словно цветок на подоконнике, о котором забыли на долгие недели. И я собирался с этим разобраться.

Решение начать поиски с его рабочего кабинета возникло само собой. Я двинулся в правую часть дома на втором этаже. Подальше от суеты, которая проходила в жилой левой и центральной частях.

Прошел по устланному толстым персидским ковром коридору, где стены были увешаны картинами в тяжелых золоченых рамах — пейзажи, портреты предков, смотревших на меня со строгим и слегка надменным выражением.

Вспышка памяти Виктора. Вот он, маленький мальчик, бежит по этому коридору, стараясь не смотреть на суровые лица на портретах, которые, как ему казалось, следят за каждым его шагом. Теперь мальчик вырос и шел здесь снова, но уже не страшась призраков прошлого.

Дверь кабинета была в самом конце коридора. Я помнил эту дверь. И помнил, как она захлопнулась в тот день, когда Виктор бросил вызов своему брату, а затем отец, чуть ли не за ухо утянул его сюда и надавал таких тумаков, что они сошли только через пару недель после приезда в Феодосию.

Я горько усмехнулся. Спасибо, что не по лицу.

Моя рука легла на холодный металл ручки. Я на мгновение замер, прислушиваясь, но из-за двери не доносилось ни звука. Медленно нажал, и тяжелый механизм замка поддался с тихим щелчком. Потянув створку на себя, я заглянул внутрь.

* * *

Осенний вечер опускался на Феодосию, окрашивая небо над заливом в нежные оттенки персика и лаванды. Вдоль набережной зажглись фонари, их теплый свет отражался в темной спокойной воде. Воздух был прохладным, заставляя жителей накидывать на плечи платки и теплые кофты.

Лидия сидела за столиком уличного кафе «Бельведер», медленно помешивая ложечкой пенку в чашке с латте. Это место она выбрала по старой привычке. Раньше они с подругами часто проводили здесь вечера, обсуждая последние сплетни столичного света, перемывая косточки общим знакомым и делясь планами на предстоящий сезон балов и приемов.

Напротив нее сидели Инга Воронова и Вероника Петрова. Две безупречно одетые аристократки мелкого пошиба, чьи жизни текли по раз и навсегда заведенному порядку. Сейчас они с жаром обсуждали предстоящую свадьбу какого-то барона из Симферополя.

— Ты представляешь, Лидия, он сделал ей предложение на яхте! — щебетала Инга, сверкая идеально сделанным маникюром. Ее голос, тонкий и звонкий, резал слух. — Кольцо с бриллиантом в десять карат! Говорят, сам Императорский ювелирный дом делал на заказ.

— А платье? — подхватила Вероника. Ее манера говорить была более томной, растянутой, словно каждое слово давалось ей с усилием. — Она заказала его в Париже, у самого мсье Лакруа! Представляешь, какие деньги? Ее отец, должно быть, разорился.

Лидия кивнула, изображая вежливый интерес, и сделала глоток кофе. Напиток был безвкусным. Она смотрела на подруг, на их оживленные лица, на то, как блестят их глаза при упоминании каратов и парижских кутюрье, и чувствовала себя чужой. Словно она смотрит спектакль, разыгрываемый в чужом, давно забытом мире. И почему-то от этой мысли ей становилось дико неуютно.

И параллельно с тем ее мысли были далеко. Они возвращались в особняк на окраине города. К запаху старого дерева, треску дров в камине, к ощущению твердости тренировочной рапиры в руке. К лицу Громова, сосредоточенному и серьезному, когда он отрабатывал очередной прием. К заливистому, искреннему смеху Алисы.

— Лидия, ты меня вообще слушаешь? — Инга обиженно надула губы. — Я тебя спрашиваю, как думаешь, они пригласят на свадьбу князя Оболенского? После того скандала с его любовницей…

— Непременно, — ответила Лидия на автомате. — Скандалы только подогревают интерес.

Она улыбнулась, и подруги, удовлетворенные ответом, снова погрузились в свою увлекательную беседу. Лидия откинулась на спинку плетеного стула и посмотрела на море. Там, на горизонте, зажигались огни кораблей. Медленно и почти неспешно они двигались по своим маршрутам.

Этот мир сплетен и интриг, состоящий из пустых разговоров, еще недавно был для нее нормой. Но теперь он ощущался непривычно, словно Лидия переросла его или попросту отвыкла. Как человек, который всю жизнь только и делал, что смотрел на мир через призму аристократических очков, а затем ему подсунули другие, которые оказались… неожиданно интереснее.

В сумочке, лежавшей у нее на коленях, коротко завибрировал телефон.

Не извиняясь, не обращая внимания на болтовню подруг, она достала его. Этот жест, который еще месяц назад показался бы ей верхом неприличия, сейчас был естественным. Она открыла «Имперграмм».

На экране высветилось уведомление. Она увидела знакомую аватарку — рыжие волосы, зеленые глаза, озорная улыбка. Алиса Бенуа.

«Привет. Не хочешь встретиться? Сегодня в кино показывают „О чем думают женщины“».

Лидия смотрела на эти простые слова, и на ее губах сама собой появилась теплая, искренняя улыбка. «О чем думают женщины». Забавно. Фильм, название которого звучало как издевка над их собственными жизнями, полными тайн и недомолвок.

Она представила, как они будут сидеть в темном зале, есть попкорн и смеяться над глупыми шутками на экране. И эта простая, незатейливая картина вдруг показалась ей верхом счастья.

Ее пальцы быстро забегали по сенсорному экрану.

«Давай».

Ответ пришел почти мгновенно.

«Отлично! Буду через полчаса. В том же кинотеатре, где были с Громовым?»

«Да».

— Лидия, алё, ты тут? — Голос Инги, полный возмущения, вырвал ее из этого короткого, но такого важного диалога. — Мы с тобой разговариваем, а ты сидишь в телефоне! Это моветон!

Лидия медленно подняла глаза. Она посмотрела на Ингу, на Веронику, на их одинаково надутые, недовольные лица. И вдруг увидела их со стороны. Две красивые, холеные куклы в дорогой одежде, запертые в золотой клетке своих предрассудков и светских условностей. И ей стало их жаль.

Она не стала ничего объяснять. Не стала извиняться. Просто положила телефон в сумочку, поднялась, оставив на столе несколько купюр за свой кофе.

— Мне надо идти, — сказала она.

И, не говоря больше ни слова, развернулась и пошла прочь, оставив за спиной их ошеломленные и возмущенные взгляды. Она шла по набережной, и прохладный вечерний ветер трепал ее волосы. Она шла навстречу настоящей жизни.