Глава 12

Я осторожно прикрыл за собой дверь. В кабинете было тихо и довольно уютно, но при этом сохранялась рабочая атмосфера.

Пространство было именно таким, каким я его помнил старый Виктор: просторным, строгим и функциональным. Никакой аристократической вычурности, позолоты или безделушек. Стены были обклеены дорогими обоями, на полу лежал толстый ковер, приглушавший шаги, а потолок был идеально ровным, а значит — натяжным.

В центре комнаты стоял массивный письменный стол, настолько большой, что за ним легко могли бы разместиться трое. Его отполированная до зеркального блеска поверхность отражала приглушенный свет, льющийся из высокого окна.

На столе царил порядок. Стопка аккуратно сложенных документов, несколько остро заточенных карандашей в стакане из малахита. И посреди всего этого — широкоформатный современный монитор диагональю навскидку дюйма тридцать четыре. Он казался порталом в другой мир на фоне классического интерьера, но идеально вписывался в общую концепцию современных технологий и делового интерьера.

Даже кресло за столом было под стать хозяину — глубокое, широкое, массивное, обитое черной кожей.

Я медленно подошел к столу, провел рукой по его гладкой поверхности. Мой взгляд скользнул по бумагам, лежавшим сбоку. Отчеты. Финансовые сводки, аналитические записки.

Но мое внимание зацепилось за нечто интересное. Всего лишь одно слово, привлекшее внимание. «Феодосия».

Верхняя папка, прикрытая пустым листом, документы которой были объединены скрепкой, был озаглавлен совершенно не так, как я сначала подумал. Это не было похоже на финансовый документ.

«Ежеквартальный отчет. Объект: Громов Виктор Андреевич. Место: г. Феодосия».

Я бесстрастно смотрел на эти строчки, хотя брови все же поднялись в легком изумлении. Почти бесконтрольный жест, который смог бы подавить только профессиональный шпион.

Получается, Андрей Иванович Громов хоть и изгнал сына из дома, но бросить его на произвол судьбы так и не решился.

Все эти годы он следил. Каждый шаг, каждое падение, каждая пьяная выходка — все это фиксировалось и ложилось на его стол вот в таких неприметных папочках с подписью «ежеквартальный отчет».

О как.

Внутри меня тут же сцепились, как это говорится, два волка. Белый и черный. Первый ратовал за то, чтобы взять это досье и прочитать каждую страничку, чтобы разобраться, что интересного могли незримые соглядатаи накопать на меня. Я побарабанил пальцами по столу. Интересно, конечно. Отдаю должное тем шпикам, что проводили слежку, потому что я смог засечь МВДшных эльфов, но эти… явно профессионалы своего дела. И даже интересно, сколько старик Громов платил им за такую работу.

Рука сама потянулась, но я тут же ощутил укус второго волка с белой шкурой. Его фраза была проста: «я не люблю, когда читают письма, заглядывая мне через плечо». И я с ним был согласен, потому что это было бы справедливо и по-человечески.

Это не мое дело.

Но было ли это справедливо по отношению ко мне? Или к Виктору, если уж на то пошло.

Я бы сказал, что несправедливо, но Виктора больше нет, а значит, пошло оно к черту.

Я заставил себя отвести взгляд от папки и переключить внимание. Простое правило: что было — то было. Сделанного в прошлом не исправить.

Итак, что мы имеем?

Я сосредоточился на окружении.

Никаких посторонних ощущений. Ни гнетущей атмосферы, ни странных запахов, которые могли бы выдать присутствие магии, ни эманаций, как тогда на поле с повешенным. Комната была чиста как хирургическая палата. Но чтобы убедиться в этом окончательно, я сделал то, что уже вошло в привычку.

Я закрыл глаза, позволяя миру рассыпаться, превратиться в серый туман. На секунду даже удивился, как у меня стало просто это получаться. Зрение, настроенное на иную частоту, просканировало пространство. Ничего. Ни темных аур, ни магических свечений, ни остаточной чужой энергетики. Если причина угасания отца и была связана с магией, ее источник находился не здесь.

Я открыл глаза.

Повинуясь какому-то внутреннему импульсу, я обошел стол и опустился в его кресло. Кожа тихо скрипнула, принимая мой вес. Оно было удобным. Настолько удобным, что откинь я голову, то наверняка бы задремал.

Я откинулся на спинку, закинув ногу на ногу и на мгновение представил себя на его месте. Взгляд снова упал на стол, и на этот раз я заметил то, что упустил ранее.

Среди идеального порядка бумаг, в стороне, лежала книга. Старая, в толстом кожаном переплете темно-вишневого цвета. На обложке, витиеватой золотой вязью, было выведено одно слово: «Громовы».

Я протянул руку и взял ее. Книга оказалась тяжелой, увесистой. Я положил ее на колени, ощущая под пальцами шероховатость потрескавшейся кожи. Открыл на первой странице, и меня накрыло.

Воспоминания хлынули потоком. Это была не вспышка, не отдельный эпизод, а целый пласт чужой жизни, который развернулся в моем сознании за доли секунды. Семейное древо. Я видел его целиком, от мифического основателя рода до последних веточек — Дмитрия, Настасьи и Виктора.

И среди них он, Андрей Иванович Громов. Молодой, амбициозный, еще не обремененный сединой и горечью. Унаследовав от предков хороший капитал и солидное имя, он стоял на распутье. Можно было, как и многие, прожигать жизнь, тратя унаследованное на балы, охоту и содержанок. Но Андрей Иванович был человеком иного пошиба. Он понимал: чтобы двигаться дальше, чтобы приумножить, а не растратить, ему нужен был свой бизнес. Реальный, живой, приносящий стабильный доход.

Память услужливо подкинула картину: дымный сигарный салон, полумрак, тихий звон бокалов с коньяком. Андрей и двое его приятелей, такие же молодые аристократы с горящими глазами, склонились над столом, на котором были разложены чертежи и расчеты. Идея была смелой, почти дерзкой для их круга. Не торговля антиквариатом, не инвестиции в заморские колонии, а производство. Простое и понятное, как лепка пельменей.

Металлопластиковые изделия. Окна, двери, фасады.

В тот момент Империя переживала строительный бум. Новые жилые кварталы росли как грибы после дождя, старый фонд требовал реновации. Спрос был колоссальным. Андрей Громов сделал ставку не на элитный сегмент, где правили бал старые мануфактуры с вековыми традициями. Он выбрал другое поле — среднебюджетный сектор. Огромный, почти ненасытный рынок, где главным было не имя, а цена и объем. При правильном ценообразовании и грамотном подходе к логистике можно было забирать государственные тендеры один за другим.

Он не ставил на красное или черное. Он ставил на стекло, металл и пластик. И не прогадал.

Я видел, как росло его предприятие. Первые цеха, гудящие станки, запах расплавленного пластика. Первые крупные контракты, бессонные ночи, проведенные за расчетами. Он не чурался черновой работы, лично контролировал производство, вникал в каждую деталь. И бизнес рос. Деньги шли стабильным, полноводным потоком, позволяя не только содержать семью и этот огромный особняк, но и приумножать состояние, укреплять позиции рода. Он сумел найти идеальный баланс: оставался аристократом по крови и духу, но при этом стал успешным, прагматичным дельцом новой эпохи.

Воспоминание медленно отступило, оставив после себя странное послевкусие. Во-первых, какого черта только что произошло? Каким образом я смог увидеть то, что не было в памяти Виктора? Неужели память поколений передавалась на генетическом уровне, и такие вспышки могут случиться и позже?

А во-вторых, я продолжал сидеть в кресле, держа на коленях книгу рода Громовых, и впервые увидел за образом сурового, несгибаемого патриарха нечто иное. Умного, расчетливого и невероятно целеустремленного человека, который построил свою империю с нуля.

И тем более непонятным казался его последующий поступок в виде изгнания собственного сына. Что могло заставить этого человека, так ценящего род и преемственность, собственными руками отсечь одну из его ветвей?

Этого я не понимал.

Дверь кабинета открылась беззвучно, но я все равно вздрогнул. На пороге стоял Григорий. Его силуэт, четко очерченный на фоне светлого коридора, казался неподвижным, как изваяние. Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к книге рода Громовых, лежавшей у меня на коленях.

— Молодой господин, — произнес он своим безупречно поставленным голосом. — Я прошу прощения за вторжение, но ваш отец не дозволяет, чтобы в его кабинете находился кто-нибудь кроме него.

Я медленно закрыл книгу. Наверное, будь на моем месте истинный Виктор Андреевич, он бы тут же вспыхнул как спичка, которую подожженной кинули в бензин. И я в какой-то мере даже ощутил эту эмоцию, но лишь на мгновение.

— Что ж, Григорий, — сказал я, не вставая из кресла, — боюсь, с сегодняшнего дня это правило придется пересмотреть. Все-таки я тоже хозяин этого дома, — я говорил спокойно, без всякого нажима или надменности в голосе. Я старался показать старому дворецкому, что здесь нет каких-то нарушений. Всего лишь небольшая перестановка.

Я видел, как едва заметно дрогнула жилка на его виске, но лицо оставалось таким же спокойным, как и мое.

— И, в том числе, — продолжил я, — мое нахождение здесь обусловлено отцовским дозволением. Извините, бумажной подписи нет, — я тепло улыбнулся. — Но вы сами видели, в каком состоянии находится Андрей Иванович. Я пытаюсь понять, что могло привести к его нынешнему плачевному положению.

Я смотрел на него, ожидая возражений. Но он молчал. Его лицо, похожее на старинный пергамент, оставалось непроницаемым. Он просто стоял и смотрел, и в этом взгляде умных глаз я видел лишь вековую преданность своему долгу.

Наконец, я поднялся. Массивное кресло тихо скрипнуло. Я положил книгу рода на стол, точно на то место, где она лежала до этого.

— Григорий, — мягко, почти по-дружески обратился я к дворецкому. — Могу я задать вам ряд вопросов?

Дворецкий медленно, почти торжественно, кивнул. Затем его губы тронула едва заметная усталая улыбка.

— Господин, пойдемте со мной. Пообщаемся за чашкой чая, если вы не возражаете.

Я не возражал. Мы вышли из кабинета, и я плотно прикрыл за собой дверь. Он повел меня вниз, на первый этаж, в ту часть дома, где не было ни парадной позолоты, ни холодной строгости официальных залов.

Кухня оказалась огромной, светлой и на удивление уютной. Современная техника из полированной стали, гигантский холодильник, индукционная плита с сенсорной панелью, посудомоечная машина соседствовала с дубовым столом, натертым до блеска, и тяжелыми стульями с резными спинками.

Мы сели за стол. Григорий уже двинулся было к плите, чтобы поставить чайник, но я остановил его жестом.

— Не нужно, Григорий, ты садись. Я сам.

Он замер, и на его лице отразилось изумление такого уровня, что, казалось, его густые седые брови оторвутся от лица и полетят куда-то дальше по своим делам, словно птицы. Я поднялся, снял пустой чайник с плиты, налил воды и поставил на место.

— Но, господин, как же так… это… это не положено… — начал он, но осекся под моим взглядом.

— Насчет того, что положено, а что нет, Григорий, у меня свое положено, — сказал я, доставая из шкафчика две простые фарфоровые чашки. — Прости за моветон. Так что садись, пожалуйста. Не заставляй меня чувствовать себя неловко.

Он медленно, почти неохотно опустился на стул. Я видел, как рушится его мир, построенный на незыблемых правилах и иерархии.

Я заварил простой черный чай, поставил чашки на стол и сел напротив. Несколько минут мы молчали.

— Итак, — начал я. — Рассказывай. Как давно начались проблемы у отца со здоровьем?

Григорий сделал маленький глоток и отставил чашку.

— Началось примерно полгода назад, — сказал он, глядя куда-то в сторону. — Сначала по мелочи. Усталость, апатия. Ваш батюшка, Виктор Андреевич, — он вздохнул, — вы же сами помните, был мужчиной крепким, с таким здоровьем, что позавидовать можно. А тут начал сдавать. Кожа сереть стала, волосы совсем поседели, лицо осунулось.

Он говорил медленно, подбирая слова, словно заново переживая те дни.

— Я начал замечать, что он почти перестал есть. Все больше сидел в кабинете, запирался. Я настоял на том, чтобы он обратился к врачам. Он сначала отмахивался, но когда сам уже заметил свое состояние, тогда согласился. Врачи приходили, брали анализы… — он развел руками. — Ничего подозрительного не нашли. А ему становилось все хуже и хуже. А как весть про Димку пришла, так и совсем сдал.

Я слушал его и прокручивал в голове все то, что уже слышал ранее. Симптоматика сходилась и от этого было все более не по себе.

— Он принимал в последнее время каких-нибудь гостей? Может, подарки получал?

Григорий нахмурился, потирая подбородок.

— Гостей почти не было. Андрей Иванович никого не хотел видеть. А подарков… да нет, ничего такого не припомню. Разве что…

— Что?

— Алина Петровна, — сказал он, и в том, как он произнес это имя, сквозило плохо скрываемое пренебрежение. — Его последняя пассия. Последний год они тесно «общались», — он сделал в воздухе жест пальцами, изображая кавычки.

Я усмехнулся. Жест был красноречивее слов.

— И что за пассия? Расскажи поподробнее.

— Молодая, — процедил Григорий. — Наверное, даже моложе вас, господин. Из обедневшего аристократического рода. Последнее время стала заявляться к нему домой все чаще.

Я отметил это про себя, но решил пока не развивать тему. Нужно было разобраться с главным.

— Ты упомянул Дмитрия. Моего брата, — сказал я, и почувствовал, как внутри снова шевельнулся призрак Виктора, его старая, въевшаяся обида. — Что с ним случилось?

Григорий тяжело вздохнул.

— Вы знаете, господин Громов, — он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел искреннее сочувствие. — После того, как вы уехали, ваш отец очень сильно возился с Дмитрием Андреевичем. Димка-то, — он покачал головой. — Вы же сами знаете, каким характером он обладал.

— Да, знаю, — ответил я глухо. — Тем самым, который так нравился отцу.

— И да, и нет, — возразил Григорий. — После вашего отъезда Димка совсем распоясался. Кабаки, девки, пьяные выходки. Все это начало иметь все более обширные масштабы, пока в один день у Андрея Ивановича не кончилась последняя капля терпения.

Он замолчал, словно собираясь с духом.

— После этого он сказал, что больше ни копейки на его разгульную жизнь не даст, и выпроводил из дома с чемоданами. Не так, конечно, радикально, как с вами, но выставил его за дверь. Сказал, чтоб тот искал себе работу и налаживал собственную жизнь.

Я слушал и не верил своим ушам. Отец. Изгнал любимчика. Это не укладывалось в голове.

— Димка потыкался-помыкался, — продолжал дворецкий, — и в итоге решил пойти в армию, чтобы доказать отцу, что он тоже настоящий Громов и искупить свою вину. Подписал контракт и поехал служить. Ну а как весть пришла, так старик совсем сдал.

Мы помолчали. Картина прояснялась, но становилась от этого только мрачнее. Два сына. Оба изгнаны. Один мертв.

— Понятно, — сказал я. — А Настасья? Сестра моя? За кого конкретно ее выдал мой отец? Можно ли хоть какую-то информацию получить? Хотелось бы и с ней пообщаться.

— Да, конечно. Ее номер, знаете ли, у меня в записной книжке хранится, — Григорий полез во внутренний карман своего фрака и извлек оттуда старенький, кнопочный телефон. Надел на нос забавное и абсолютно архаичное пенсне и принялся листать контакты. Через мгновение он протянул телефон мне. — Вот ее номер.

Я быстро переписал цифры в свой смартфон. Поблагодарив Григория, я поднялся.

— Спасибо за занимательную беседу, — подобрал чашки со стола и отправил их в раковину, чтобы горничные прибрали. По взгляду старика я понял, что он собрался было прибраться, но я тут же обратился к нему: — Чашки не трогать. Девушки уберут.

— Но…

— Григорий, — сказал я чуть строже. — Чашки — не трогать.

Он едва нахмурился, но тут же смягчился.

— Как скажете, молодой господин.

Мы попрощались, и я пошел к себе, где сел на край кровати и набрал номер сестры. Гудки шли долго. Наконец, на том конце ответил женский голос. Растерянный, немного испуганный.

— Да, я вас слушаю.

— Привет. Это Виктор.

Пауза.

— Какой еще Виктор?

Я хмыкнул.

— Виктор. Который Громов.

Снова тишина, на этот раз еще более долгая, напряженная.

— Витька, ты что ли? — в ее голосе прозвучало недоверие. — О, небеса, сколько лет, сколько зим…

— Я тут в Москву приехал по делам, — сказал я. — Хотел бы с тобой встретиться.

И в этот момент на том конце провода раздался грубый, злой мужской голос:

— С кем ты там разговариваешь⁈ Какой еще Виктор⁈ Какой Витька⁈ Дай сюда трубку!

— Виктор, я перезвоню, — быстро проговорила она, и в трубке раздались короткие гудки.

Я опустил телефон, хмурясь. Что за чертовщина? Кто это был? Муж? Тревога неприятным холодком коснулась сердца. Судя по тону говорившего, он отнюдь не был доволен. Надо будет разобраться и выяснить, что там с сестрой. Если я увижу хоть один синяк на ее коже…

А что тогда? Вопрос возник сам собой. Мне-то какое дело? Она взрослая женщина…

…которую выдали замуж не по ее воле. Мда.

Я шмыгнул носом. Ладно, если уж она действительно моя семья, то я просто обязан разобраться, чтобы ее жизни ничего не угрожало. Хотя бы для проформы. А то по своей патологоанатомической практике знаю я чем подобные горячие выкрики заканчиваются. Сначала синяками, а в скором времени секционным столом с многочисленными колюще-режущими или раздробленным черепом.

Уверенные цокающие шаги, донесшиеся из открытого окна, вырвали меня из размышлений. Я поднялся с кровати и прислушался. К шагам прибавился женский голос. Довольно громкий и чуть капризный. С такими нотками, которые обычно показывали по телевизору, где девушка с накачанными губами, как у утки, обращается к своему жениху не иначе как «Буся».

Я вышел из комнаты и спустился в холл. То, что я увидел, заставило меня замереть.

Парадные двери уже были распахнуты настежь, словно вошедший был в собственном доме. На пороге стояла молодая, лет двадцати пяти, девушка. Белокурые волосы, уложенные в сложную прическу, идеальная фигура, обтянутая дорогим платьем, на лице скучающее высокомерное выражение. Рядом с ней, как тень, стоял коротко стриженный мужчина в строгом костюме, его бычья шея и тяжелый взгляд не оставляли сомнений в его профессии. Охранник.

А еще рядом был другой мужчина — щуплее и с проплешиной на макушке. Сквозь толстые стекла его очков я увидел слегка испуганный и нервный взгляд. Да и в целом он напоминал зашуганного хорька, которому в руки дали огромный чемодан с документами. Он то и дело оглядывался и поправлял свои три волосины на макушке.

Мы смотрели друг на друга — я, хозяин этого дома, застывший ровно на середины лестницы, и она, незваная гостья, ведущая себя так, словно этот дом принадлежит ей.

— А ты еще кто такой? — спросила она полным пренебрежения голосом, лениво оглядывая меня с ног до головы.