Глава 7

В один миг статный образ главы рода Громовых рассыпался, превратившись в хрупкую, падающую фигуру. Я рванулся вперед, повинуясь чистому инстинкту. Тело, лишенное воли и сознания, летело вниз, и самым страшным был не сам факт падения, а его траектория. Головой вперед, прямо на полированный мраморный пол.

В тот же миг из бокового коридора, откуда тянуло запахом свежесваренного кофе, донесся короткий сдавленный вскрик. Я мельком увидел фигуру женщины в строгом форменном платье прислуги. Она застыла, из ослабевших рук выскользнул поднос, звон которого раскатился по гулкому холлу вместе с дребезгом фарфоровой чашки. Служанка прижала ладони ко рту, ее широко распахнутые глаза были прикованы к падающему хозяину.

Я видел это все словно в замедленной съемке.

Одернув взгляд, я сконцентрировался на одной цели. Я сделал два широких, почти прыгающих шага. Мои руки выстрелили вперед, и я, едва не упав сам, в последнюю долю секунды подхватил его. Я принял на себя всю тяжесть его обмякшего тела, медленно, осторожно опуская его на пол.

Опустившись на одно колено рядом с ним, я, отбросив все эмоции, перешел в привычный режим диагностики. Пульс на сонной артерии нитевидный, частый и аритмичный. Дыхание поверхностное, едва уловимое.

Я приподнял его веки. Зрачки сужены, на свет реагируют вяло. Не инсульт, не инфаркт. Ни запаха ацетона изо рта, ни асимметрии лица.

Вспышка чужой памяти, острая и ясная. Балкон в имении Муравьевых, ночь. И голос графа, произнесенный с тяжелым вздохом: «Я слышал, что старик Громов совсем слабый стал».

Я тогда не придал этим словам должного значения, списав на возраст и аристократические переживания. Но сейчас я видел перед собой наглядное подтверждение его слов. Отец Виктора Громова умирал. Не от конкретной болезни, нет. Он угасал по непонятной мне причине.

— Что с ним⁈ Господи, что с ним⁈ — причитала служанка, подбежав к нам. Она топталась на месте, не зная, что делать, ее лицо было белее мела.

— Это я у вас спросить должен «что с ним»! Кто вы? — спросил я резко, не отрывая взгляда от лица старика.

— Я… я Анна, горничная… — пролепетала она, запинаясь.

— Как давно это с ним происходит? — мой голос был холоден. — Когда началось? Какие симптомы? Говорите все что знаете! Быстро!

— Я не знаю… — она всхлипнула, ее плечи затряслись. — Последние несколько месяцев… он стал слабеть, — запиналась она. — Почти перестал есть. Все время сидел у себя в кабинете, никого не принимал. Врачи приходили, брали анализы, но никто толком не может сказать, что с ним происходит…

— Скорую! — гаркнул я, и мой голос эхом отразился от высокого потолка. — Немедленно вызывайте скорую и личного врача! Кого угодно, кто может приехать быстро!

Если бы я был на машине, то тотчас бы поволок старика в ближайшую клинику. Вот только зная московские пробки… тут и скорая-то не всегда успевает приехать вовремя.

Девушка, подстегнутая моим криком, сорвалась с места и бросилась к телефону, стоявшему на столике у стены. Я слышал, как она набирает номер, как срывающимся голосом пытается объяснить ситуацию. А я остался один на один с человеком, который был мне одновременно и никем, и в то же время частью меня.

Понимаю, что карета скорой помощи сюда не примчится за доли секунд, если это не будет какая-нибудь экстренная элитарная служба для спасения аристократов «Травма-Тим», что явится на вертолете, неприятно било по голове.

Состояние старика ухудшалось на глазах: дыхание становилось все более редким, пульс прощупывался с трудом. Я снова вспомнил тот вечер в темном переулке, Корнея, истекающего кровью у меня на руках. Вспомнил, как сам чуть не отъехал на тот свет, вливая в него свою жизненную силу. Риск был чудовищным. Я до сих пор не до конца восстановился, мой собственный резерв был далек от полного. Помочь ему означало опустошить себя до дна и снова оказаться на грани.

Стоит ли оно того? Этот человек изгнал своего сына. Сломал ему жизнь. Он был причиной всего того, во что превратился старый Виктор Громов. Он был чужим мне человеком, чьи проблемы не должны были меня касаться.

Но он был единственным, кто мог дать ответы на вопросы, которые все еще мучили меня. Почему? Что стало последней каплей? Мне нужны эти ответы. Не для него, для себя. Чтобы окончательно разобраться с прошлым этого тела, которое я носил и, возможно, завершить слияние, которое должно будет окончательно подчинить это тело и всю его память мне. От мелкой моторики до самых далеких уголков сознания.

Мне нужно лишь поддержать его состояние. Не вылечить, сейчас на это не хватит сил. Лишь поддержать, чтобы его смогли довезти в клинику и обследовать по полной программе.

Я стиснул зубы. Вот же упертый старик. Не хотел нормально обследоваться, лишь сдавал анализы на дому. Небось ни МРТ, ни КТ с контрастом не делал. Внутри, казалось, нервно ерзал Виктор Громов, который и переживал и злился одновременно, наблюдая за происходящим.

И он говорил одно: «да ни хрена он не проходил! Как всегда все знает лучше всех!».

Надо было действовать.

Я снова коснулся его шеи, но на этот раз не в поисках пульса. Я закрыл глаза. Легкое усилие воли, и мир вокруг растворился в сером тумане. Я увидел его душу.

Она была похожа на почти погасший уголек в остывшем камине, который едва теплился, готовый в любую секунду погаснуть от малейшего дуновения. В ней не было разрывов или темных сгустков, как у тех, кто умирал насильственной смертью. Она была целой, но иссушенной. Словно из нее медленно, капля за каплей, вытянули всю энергию.

Прямо как у Вересаева с картиной.

Я протянул к психеей свою руку, ту, что существовала в этом ином пространстве, осторожно прикоснувшись к его психее, и ощутил то, чего не ожидал.

Родство.

Это было не похоже на контакт с душой Корнея или кого-то другого. Его психея и та часть, что осталась от Виктора во мне, резонировали словно два сообщающихся сосуда, настроенных на одну волну. Я чувствовал его слабость, его угасание не как внешний наблюдатель, а как часть его самого. Эта связь облегчала задачу, но и делала ее в разы опаснее.

Я не стал вливать в него поток силы, ведь это было опасно как для меня, так и для него, а сделал иначе. Отделив от своей собственной психеи крохотную часть, я направил ее в самый центр его угасающего огонька. Осторожно, словно вводил лекарство в вену и лишь для того, чтобы он продержался еще немного.

Я почувствовал, как энергия утекает из меня. Голова закружилась, во рту появился знакомый привкус железа. Но отток был не таким катастрофическим, как с Корнеем.

Его сероватый огонек дрогнул, в нем вспыхнула искорка, затем еще одна. Он начал разгораться, медленно, неохотно, но свет его становился все более ровным и теплым.

Я разорвал контакт, и меня тут же качнуло, а в ушах зазвенело, но за счет того, что я стоял на коленях, мне удалось устоять. Я сделал то, что должен был.

Андрей Иванович Громов глубоко, судорожно вздохнул. Его грудная клетка поднялась, затем опустилась. Дыхание стало ровнее и глубже. Легкий румянец тронул его восковые щеки, пульс под моими пальцами стал более отчетливым и ритмичным. Кризис миновал.

Я откинулся назад, прислонившись спиной к одной из входных створок, и закрыл глаза. Сил не было даже на то чтобы подняться, да и отец лежал на коленях. В холл вбежала горничная, которая стала причитать что-то про то, что она еле-еле дозвонилась в диспетчерскую, а женщина на том конце провода трижды переспрашивала адрес, явно жуя жвачку.

Я слушал ее вполуха, потому что внимание сконцентрировалось на том, что где-то далеко, на пределе слышимости, нарастал тонкий пронзительный вой сирены, который, я надеялся, был исходил именно от нашей машины.

К удивлению, это действительно была она. Добрались очень быстро и даже, можно сказать, неожиданно, словно в этом мире для скорой помощи проложили отдельные трассы, где они могут беспрепятственно в реактивном режиме приезжать на вызовы.

Медики действовали быстро и слажено. Двое санитаров осторожно переложили тело Андрея Ивановича с моих ног на каталку. На меня они особо не обращали внимания, полностью погруженные в работу.

Уперевшись руками в ступеньки, я плавно встал, стараясь не упасть от головокружения на пол.

Молодой, энергичный фельдшер, руководивший бригадой, отдавал короткие команды.

— Кислородную маску! Срочно! Давление семьдесят на сорок, пульс нитевидный!

Санитар поднес к лицу старика прозрачную маску, и над его губами заструился едва видимый туман. Второй медик расстегнул на его руке манжету тонометра и одним движением кинул в чемодан.

— Готовим капельницу! Глюкоза, физраствор! — скомандовал фельдшер.

Медсестра с лицом, скрытым за маской, уверенными движениями вскрыла шприц, тут же откупорила ампулы и стала налаживать «систему» для капельницы.

Я смотрел на эту сцену, и в голове возникла четкая мысль: как же все-таки отличается работа с живыми от работы с мертвыми. У меня в прозекторской всегда была тишина. Она нарушалась разве что гулом холодильников да щелчками моих инструментов. Там спешить было уже некуда. Тело на моем столе обычно требовалось только аккуратно рассечь, чтобы понять причину смерти, и составить отчет.

И поэтому контраст был странным. Моя работа — это спокойный анализ последствий, их — отчаянная попытка предотвратить визит пациента в морг раньше срока. И то, что все это происходило не в больничных стенах, а в роскошном особняке, под хрустальной люстрой, придавало всему этому театральный оттенок, словно я смотрел медицинскую драму в слишком дорогих декорациях. И от этого становилось не по себе.

— Я еду с вами.

Он окинул меня быстрым оценивающим взглядом.

— Вы кем приходитесь больному? — спросил он деловито.

Я выдержал паузу, собираясь с мыслями. Правда. Только правда.

— Я его сын.

На его лице не было ни капли удивления.

— Оно и видно. Спросил просто для проформы. Садитесь в машину, только не мешайте работать.

Я молча кивнул. Они выкатили каталку на крыльцо, где уже ждала карета скорой помощи с распахнутыми задними дверцами. Внутри, в ярком свете ламп, все было стерильно насколько могло быть чисто в карете скорой помощи.

Санитары ловко закатили каталку внутрь, зафиксировали ее. Я запрыгнул следом и сел на узкую откидную скамейку у стены.

Двери захлопнулись, отрезав нас от внешнего мира, испуганной горничной, утреннего солнца и журчания фонтана. Машина с ревом сорвалась с места, и мы понеслись по улицам Москвы, распугивая утренний поток машин воем сирены.

Я сидел, вцепившись в поручень, и смотрел на отца. Он лежал под капельницей, его лицо под кислородной маской казалось безмятежным. Но я видел, как подрагивают веки, как вздымается грудь. Я видел показания на мониторе — цифры, скачущие на грани критических значений. Его организм боролся, но силы были на исходе. Та крохотная искра, которую я в него вдохнул, медленно угасала.

Я не мог просто сидеть и смотреть. Если он умрет сейчас, по дороге в больницу, я не получу ответов. Все это будет зря. Мой взгляд скользнул по его руке, безвольно лежавшей на простыне. Кожа была сухой и испещренной сеткой морщин.

Незаметно, словно поправляя одеяло, я наклонился и коснулся его руки. Мои пальцы легли на его запястье. Контакт.

Я не стал снова активировать зрение, просто сосредоточился на этом ощущении, на родственной связи наших душ. Это было похоже на настройку радиоприемника на нужную волну. И я нашел ее. Я снова отделил от своей психеи тонкую, едва ощутимую нить энергии, и направил ее в него. Не для того, чтобы лечить, а чтобы поддержать. Дать ему ту самую малость, которой не хватало, чтобы дотянуть.

Он не пришел в сознание, но я почувствовал, как напряженные мышцы расслабляются. Дыхание стало ровнее, цифры на мониторе стабилизировались. Врач, склонившийся над ним, удовлетворенно хмыкнул, решив, что это подействовало лекарство. Он не видел тончайшей серебристой нити, соединявшей наши руки.

В этот момент веки старика дрогнули и медленно, с усилием, приоткрылись. Его мутный, расфокусированный взгляд скользнул по потолку машины, по лицу врача, и остановился на мне. Несколько секунд он смотрел на меня, и в его глазах появилось узнавание.

Он медленно, с нечеловеческим усилием поднял руку и накрыл мою ладонь своей. Его пальцы были ледяными, но хватка оказалась на удивление крепкой. Он сжал мою руку так, словно боялся, что я исчезну.

— Сын… — выдох сорвался с его губ, едва слышный шелест, который я скорее угадал, чем расслышал. — Сын…

Его глаза снова закрылись, голова безвольно откинулась на подушку. Он не потерял сознание, а просто уснул. Истощенный, измученный, но живой.

Сын. Я горестно усмехнулся. Он назвал Виктора Громова сыном. Снова. Словно спустя много лет раскаялся и осознал, что был не прав. Но это были лишь сухие догадки, которые еще следовало чем-то подтвердить.

Скорая влетела на территорию больницы, резко затормозив у приемного покоя. Двери распахнулись, и нас тут же окружила бригада врачей. Каталку выкатили, и она скрылась в лабиринте больничных коридоров. Я остался стоять на асфальте, чувствуя, как от пережитого напряжения подгибаются колени. Меня проводили в зону ожидания. Небольшое помещение с рядом пластиковых стульев и навязчивым запахом хлорки. Я сел, опершись спиной на холодную стену. Время остановилось. Я не знал, сколько просидел так — десять минут или час. Я просто смотрел в одну точку, на выщербленную плитку на полу, и ждал.

Внутри, как в душе, так и в голове, метались сомнения и мысли: «он это заслужил», «он мой отец», «мне нужно его спасти», «мы не доктор, это их работа!».

Мы? Я снова хмыкнул. Какая интересная мысль.

Наконец, в проеме появилась молодая девушка в белом халате с планшетом в руках. Она нашла меня взглядом.

— Вы родственник Андрея Громова?

Я молча кивнул.

— Его состояние тяжелое, но стабильное, — сказала она заученным, бесстрастным тоном. — Крайняя степень истощения. Мы поместили его в палату интенсивной терапии, подключили к аппаратам. Сейчас он спит. Прогнозы делать пока рано, но угрозы жизни на данный момент нет.

Я снова кивнул, принимая эту информацию.

— Можете оставить свои контактные данные в регистратуре. Как только появятся новости или он придет в себя, мы с вами свяжемся.

— Спасибо.

Я медленно поднялся. Ноги все еще были ватными. Прошел к стойке регистратуры, оставил номер телефона, назвав свое имя. Девушка за стойкой, занося данные в компьютер, мельком взглянула на меня, затем снова перевела взгляд на экран.

Выйдя из больницы, я остановился на крыльце, щурясь от яркого уже дневного солнца. Город гудел, жил своей жизнью, которой не было никакого дела до того, что происходило за стенами этого здания. Я снова вызвал такси и назвал адрес своей гостиницы.

Обратная дорога прошла в тумане. Я смотрел на проносящиеся за окном улицы, но не видел их. В голове звучали два слова, произнесенные хриплым шепотом. «Сын… Сын…».

Я вошел в свой номер, стянул галстук, бросил пиджак на кресло и рухнул на кровать. Усталость была не физической, а скорее ментальной. Хотелось закрыть глаза и перемотать это время куда-нибудь вперед или лучше назад. Например, в клуб, где мы с Лизаветой отдыхали в самые первые дни. Или, еще лучше на момент, где мы с девчонками недавно бегали в парке аттракционов от «маньяка».

Там все было просто и понятно. А вот это томительное ожидание… Оно выматывало похлеще разгрузки вагонов.

Глядя в потолок, я ощущал странную иронию. Я приехал сюда, чтобы встретиться с призраками чужого прошлого. Чтобы наконец поставить точку в истории, которая не была моей. А в итоге, вместо разговора и ответов на вопросы я снова оказался в роли спасателя, вытаскивая с того света человека, которого должен был бы ненавидеть. И снова заплатил за это частью себя.

Чудесная поездочка и прекрасная встреча, иначе и не скажешь.

* * *

Дом погрузился в тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем часов в холле. Алиса еще некоторое время постояла у окна, провожая взглядом удаляющийся седан, а затем вернулась в свою комнату.

Здесь царил привычный, слегка хаотичный порядок. Книги, стопкой сложенные на прикроватной тумбочке, сброшенная на кресло куртка. Огромный плюшевый медведь, выигранный в парке, сидел на кровати, безразлично взирая на мир пластиковыми глазами.

Ощущение того, что она живет в гостях, не покидало ее ни на минуту, даже несмотря на то, что за последние недели это место стало ей домом.

Она сложила одежду, расставила книги, вытерла пыль, переставила медведя… простые, механические действия успокаивали. Но когда последний предмет нашел свое место, беспокойство вернулось.

Свобода. Они были свободны, пусть и на пару недель. Эта мысль, еще утром казавшаяся пьянящей, теперь вызывала подспудную тревогу. Она подошла к окну, коснулась пальцами холодного стекла. Что теперь? Куда идти? Что делать с этой свободой, свалившейся так внезапно? Ответ пришел сам собой, простой и единственно верный.

Вернуться домой.

Она достала смартфон, нашла в контактах номер службы такси. Палец завис над кнопкой вызова. Сердце забилось чаще, ладони стали влажным. А что, если ритуал дал сбой? Да нет, глупости… Громов уже уехал, все должно быть нормально.

Она назвала свой старый адрес в приложении и стала ждать. Ожидание было мучительным. Она ходила по комнате из угла в угол, то и дело поглядывая на браслет на своем запястье. Тонкая серебристая нить, тусклый молочный камень. Никаких ощущений. Ни тепла, ни покалывания.

Когда внизу раздался гудок, она вздрогнула. Накинув куртку, она сбежала по лестнице и в холле столкнулась с Лидией. Та окинула ее вопросительным взглядом.

— Я… я домой съезжу, — сказала Алиса, чувствуя себя так, словно отпрашивается у строгой гувернантки. — Проверить, все ли в порядке.

Лидия кивнула, и в ее взгляде Алиса прочитала понимание и ту же самую тревогу.

— Будь осторожна.

Сев в машину, она захлопнула за собой дверь. Такси тронулось, и с этого момента весь ее мир сузился до внутренних ощущений. Она вцепилась пальцами в сиденье, ожидая боли. Машина выехала на проспект, набирая скорость. Алиса зажмурилась. Сердце пропустило удар, потом еще один.

«А вдруг будет больно?»

«Браслет… Браслет на руке⁈».

Девушка бросила взгляд на руку. Браслет был на месте.

Она медленно выдохнула. Город проплывал за окном: витрины магазинов, спешащие прохожие, яркие афиши. И никакой боли. Ни малейшего намека на тот ледяной обруч, что еще вчера был готов раздавить ее. Алиса откинулась на спинку сиденья, расслабляясь.

И тут же ее накрыла вторая волна эмоций, странная и неожиданная. Удивление. Она удивлялась тому, что ничего не чувствует. Тому, что может просто ехать в машине по своему городу, не боясь, что каждый лишний метр превратится в пытку. И это удивление испугало ее больше, чем ожидание боли.

Какая странная мысль. Она удивилась тому, что должно быть нормой.

Эта мысль обожгла своей абсурдностью. Когда это успело случиться? Когда постоянный страх, ежесекундный контроль дистанции, ощущение невидимого поводка на шее… когда все это стало для нее обыденностью?

Она смотрела на людей за окном, на их беззаботные лица, и впервые за долгое время почувствовала себя одной из них. Просто девушкой, едущей по своим делам. И эта нормальность казалась самым большим чудом.

Такси остановилось у знакомого поворота. Расплатившись, она вышла и зашагала по узкой, заросшей травой улочке. Вот и он. Ее дом. Отцовский дом.

Она остановилась у калитки, и сердце снова сжалось, но на этот раз от другой боли. Калитка просела, ее нижний край царапал землю. На металле проступили рыжие потеки ржавчины. Она толкнула створку, и та со скрипом, от которого свело зубы, поддалась.

Двор зарос бурьяном, некогда аккуратно подстриженные кусты сирени разрослись, превратившись в дикие, колючие заросли. Отцовские розы на клумбе пожухли, их головки почернели и поникли.

Она подошла к крыльцу. Три деревянные ступеньки, которые отец менял раз в несколько лет, просели, краска на них облупилась, обнажив серое, потрескавшееся дерево. Она поднялась, чувствуя, как доски пружинят и скрипят под ногами.

Дверь. Та самая, которую отец когда-то вырезал своими руками, украсив замысловатой резьбой. Алиса достала из кармана ключ, вставила его в замок. Механизм поддался не сразу, с натужным скрежетом.

Тяжело вздохнув, она прошептала, толкая створку:

— Дом, милый дом.