Глава 9

Дверь за Алисой закрылась, и ее шаги вскоре затихли. Лидия осталась одна. Она стояла еще несколько секунд, прислушиваясь к непривычной возникшей в доме тишине. Впервые за много недель она была здесь совершенно одна.

Она не стала торопиться. Вместо этого с методичностью хозяйки, инспектирующей свое имение, Лидия начала обход. Гостиная, где на стене криво висел установленный телевизор, а в камине лежали остывшие угли. Кухня, сверкающая чистотой после их совместной уборки…

Пройдя по всему первому этажу, Лидия проверила, закрыты ли окна, выключен ли свет в дальней кладовой, и на всякий случай проверила комнату Алисы. Девушка удивилась тому порядку, который после себя оставила рыжая, учитывая ее взрывной характер.

Поднявшись на второй этаж, Лидия прошла мимо комнаты Громова. Дверь была прикрыта, из-под нее не пробивался свет. Она постояла так несколько секунд, но все же решилась и заглянула внутрь. Окна были закрыты, и это было самое главное. Закрыв створку, Лидия направилась дальше.

В своей комнате она быстро переоделась в строгий деловой костюм, собрала сумку, подошла к небольшому шкафу возле вешалки и сняла оттуда запасной комплект ключей.

Заперев тяжелую дверь снаружи, она дважды повернула ключ в замке, вызвала такси и поехала на работу.

Рабочий день тянулся невыносимо медленно. Никто не врывался в кабинет с новостями об очередном трупе, телефон молчал, не принося известий о перестрелках или магических аномалиях. Это была та самая нормальная жизнь, по которой она так тосковала. И эта нормальность была пресной.

После работы она не поехала обратно в особняк. Вызвав такси, Лидия назвала водителю свой адрес и машина поехала по знакомым улицам. Вот он, ее район, ее дом. Она вышла из такси, поднялась на свой этаж и остановилась перед дверью своей квартиры. Дрожащими пальцами вставила ключ в замок.

Воздух внутри пах застоявшейся пылью и почти улетучившимся ароматом ее духов. Здесь все было на своих местах, как и в тот день, когда они с Громовым приехали забрать ее вещи.

Она прошла по комнатам, провела пальцем по стеклянной поверхности журнального столика, оставляя на тонком слое пыли темную полосу. Затем, повинуясь внутреннему импульсу, принялась наводить порядок. Сменила постельное белье, протерла пыль и полила почти засохшие цветы на подоконнике.

Закончив с уборкой, она прошла на кухню. Открыла бар, достала бутылку дорогого французского вина и налила себе бокал. Рубиновая жидкость тяжело плеснула в тонком стекле.

С бокалом в руке она вернулась в гостиную и опустилась на диван. Тот самый диван, на котором они с Артуром проводили вечера, укрывшись одним пледом.

Вот оно. Она вернулась. Наконец-то. Она снова может делать все что захочет. Может позвонить подругам, пойти в оперу, провести вечер в одиночестве с книгой. Она может вернуться к своей прежней жизни.

Лидия медленно покрутила бокал в пальцах, глядя, как свет лампы играет на его гранях.

А что вообще было в ее прежней жизни?

* * *

Мы неспешно пошли по широкой аллее мимо величественных павильонов. Вечерний холод уже давал о себе знать, но огни, зажегшиеся по всему парку, создавали ощущение уюта. Я просто шел рядом, ощущая ее присутствие, и сумбур прошедшего дня медленно отступал, уступая место спокойствию.

— Чем ты увлекаешься? — спросил я, нарушая тишину. Мне действительно было интересно узнать о ней что-то, что не касалось службы, протоколов и зашифрованных чатов.

Она на мгновение задумалась, глядя на верхушки темных елей, очерченных на фоне сиреневого неба.

— Я люблю балет, — сказала она неожиданно. — Человеческий балет.

— Балет? — я не смог скрыть удивления.

— Да. В нем есть то, чего так часто не хватает вашей расе. Идеальная, отточенная грация. Контроль над каждым мускулом, движением. Вы суетливы, хаотичны по своей природе, но в этом танце вы смогли достичь почти эльфийского совершенства. Это завораживает.

Она говорила об этом с восхищением стороннего наблюдателя, ценящего красоту формы.

— А что насчет музыки? Тоже что-то классическое, что должно обязательно быть похоже на эльфийское?

Она рассмеялась. Тихо в кулак, словно смутившись собственного ответа.

— Не угадал. Мне нравится ваша попса.

— Что, прости? — теперь я был уверен, что ослышался.

— Простые мелодии, незамысловатые тексты о любви и расставании. В них нет глубины, но есть… — она снова задумалась, подбирая слово, — пульс. Пульс вашей короткой, но такой насыщенной эмоциями жизни. Иногда приятно просто послушать что-то, что не заставляет думать.

Я смотрел на нее и видел не агента МВД, не представителя древней расы, а просто девушку, которая любит незатейливые песни и красивый танец.

— Еще мне нравится позировать для фото, — добавила она, словно между прочим, искоса взглянув на меня.

— О, это я заметил, — не удержался я. — Судя по твоему профилю в «Имперграмме».

Она снова рассмеялась, на этот раз уже не сдерживаясь. Ее смех был чистым, мелодичным, и от этого звука на душе стало еще теплее.

— Зато ты любишь ходить хмурым и строить серьезную физиономию, — она попыталась повторить мое выражение лица. Вышло забавно.

— Я его не «строю», — ответил я спокойно. — Оно такое с рождения. И это ты еще старика Громова не видела, или моего брата.

— У тебя есть брат? — удивилась она и ее тонкие брови взметнулись вверх.

— А ты, типа, этого не видела по досье? — спросил я, подняв одну бровь в ответ и ухмыльнувшись.

— Меня это интересовало меньше всего, — выкрутилась она, хотя я почему-то был уверен, что она эту строку если и читала, то явно пропустила либо выкинула из головы.

— Да. И еще есть сестра, — сказал я. — А из музыки предпочитаю оркестровый рок.

— Неплохо, — сказала она. — Я про музыку.

Ресторан оказался именно таким, каким и был на фотографиях с отзывами. Тихий, респектабельный, с приглушенным светом и живой музыкой. В углу зала небольшой ансамбль играл что-то из джазовых стандартов. Нас проводили к столику у окна, откуда открывался вид на сияющий огнями город.

Мы ужинали неспешно, разговаривая о пустяках. О Москве, о Феодосии, о разнице между столичным снобизмом и провинциальной простотой. Но я чувствовал, что за этой легкой болтовней скрывается главный, но невысказанный вопрос. И она задала его, когда нам принесли десерт.

— Могу я поинтересоваться, что случилось? — спросила она мягко, без нажима. — При встрече ты выглядел удрученно.

Я отложил вилку. Рассказывать или нет? Эта история не имела к ней никакого отношения. Но глядя в ее темные, внимательные глаза, я вдруг понял, что хочу рассказать. Может, потому что она была эльфийкой, существом из другого мира, стоящим вне всей этой человеческой драмы. А может потому что мне просто требовалось это обсудить. Все проблемы, что возникали в моей жизни последнее время я как минимум делил с еще двумя особами, которые, к сожалению, не всегда сразу давали быстрое решение, но как минимум помогали с ней справиться.

— Он написал мне, — начал я, и рассказал все. Про письмо, про изгнание, про холодное возвращение. Про то, как дверь открыл не дворецкий, а он сам — иссушенная, угасающая тень того властного человека, которого я помнил. Я рассказал, как он рухнул и мне едва удалось его поймать.

Она слушала молча, не перебивая, не задавая вопросов. Ее лицо было непроницаемым, но я видел в ее взгляде предельную концентрацию. Она не просто слушала — она впитывала каждое слово.

Когда я закончил, она еще некоторое время молчала, медленно вращая в пальцах ножку бокала.

— Значит, ты спас жизнь человеку, который сломал твою, — сказала она наконец с какой-то долей философии в интонации.

— Получается так, — кивнул я.

В этот момент музыка в зале сменилась. Ансамбль заиграл медленную, тягучую мелодию — саксофон выводил печальную, красивую тему, которую поддерживали рояль и контрабас. Несколько пар вышли на небольшой танцпол в центре зала.

— Потанцуем? — спросил я, повинуясь внезапному порыву.

Она удивленно приподняла бровь, но в глазах ее я увидел согласие.

Мы вышли на танцпол. Я положил руку ей на талию, другую взял в свою. Ее ладонь была прохладной и гладкой. Мы начали двигаться в такт музыке, медленно, почти не отрывая ног от паркета. Она оказалась удивительно приятной партнершей, ее тело словно инстинктивно угадывало каждое движение.

Подняв глаза, она взглянула на меня, и в этот момент я забыл про все. Про отца в больнице, про культистов, про дуэль, про магическую связь. Был только этот полумрак, музыка и ее глаза, в которых отражался свет приглушенных ламп под потолком.

И тогда она сделала едва заметное движение, чуть подавшись ближе. Ее тело коснулось моего. Я почувствовал тепло, идущее от нее, запах духов и шампуня.

Я ответил на этот безмолвный призыв. Моя рука сжалась чуть крепче, притягивая ее ближе. Она не сопротивлялась, положив голову мне на плечо.

Мы медленно кружились в центре зала, и я думал о том, что эта хрупкая, доверчиво прижавшаяся ко мне женщина еще неделю назад гонялась за мной по ночным улицам, готовая стрелять. И эта мысль вызывала ироничную улыбку, которую, я надеялся, она не заметит. Не хотелось портить момент.

Музыка медленно таяла, растворяясь в приглушенном гуле голосов и звоне бокалов. Саксофон издал последний, долгий и печальный вздох, и замолчал. Мы стояли в центре танцпола еще несколько секунд, покачиваясь в тишине.

Она чуть отстранилась, но не разорвала объятий и подняла голову.

— К тебе или ко мне? — прошептала она. Ее губы едва коснулись моего уха, и горячее дыхание обожгло кожу.

Вопрос был простым, лишенным кокетства или двусмысленности. Чистая, эльфийская прямота, от которой на мгновение перехватило дыхание. Я не стал раздумывать.

— Давай ко мне.

— Хорошо, — так же тихо отозвалась она и снова положила голову мне на плечо.

Мы постояли так еще мгновение, пока тишину не взорвали аплодисменты, которыми публика наградила музыкантов. Мы вернулись за столик, молча допили вино и неспешно закончили ужинать.

Такси несло нас по ночным улицам Москвы. Город за окном превратился в размытую ленту огней — красных, желтых, белых. Они скользили по ее лицу, по темным волосам. Шая сидела рядом, положив голову мне на плечо и смотрела вперед, задумчиво поглаживая меня по запястью.

Когда мы вошли в номер, я положил электронный ключ на столик у входа. Шая бесшумно сняла свой бежевый тренч и повесила его на спинку стула, оставшись в темных брюках и серебристой шелковой блузе, которая в приглушенном свете ночника казалась жидким металлом.

Она стояла у окна, глядя на россыпь огней внизу. Я подошел и встал рядом.

Ощутив мое присутствие, она медленно повернулась. Я поднял руку и коснулся пальцами ее лица. Провел по линии скулы, ощущая гладкую теплую кожу, затем чуть выше, к виску, и дальше, к острому, изящному кончику уха, скрытому в темных волосах. Она не вздрогнула, лишь прикрыла глаза.

Эльфийка сделала последний шаг, сократив и без того разделявшие нас несчастные несколько сантиметров. Ее руки легли мне на плечи, а губы нашли мои.

Скольжение шелка по коже. Приглушенный шепот во тьме. Прохладная свежесть гостиничных простыней и жар двух тел, ищущих друг в друге тепла. Все происходило медленно, плавно, без человеческой суеты и спешки.

В какой-то момент, когда наши тела уже выучили движения друг друга, она легко отстранилась и с грацией переместилась, оказавшись надо мной. Луч лунного света, пробивавшийся между штор, упал на нее, и я на мгновение замер.

Она села верхом, обхватив меня бедрами. Ее распущенные волосы темным водопадом рассыпались по плечам, спине и груди. Лунный свет заливал фигуру, и кожа, казалось, светилась изнутри мягким жемчужным сиянием, а наощупь была удивительно гладкой и при этом теплой.

И в этот момент, глядя на нее, я понял. Понял, почему человечество сотнями лет слагало легенды и поэмы об эльфийской красоте. Дело было не только в тонких чертах и в изяществе движений. Дело было в неземной грации, в этом идеальном слиянии силы и хрупкости.

Время растворилось, оставив лишь ритм двух тел, двигавшихся в унисон. А потом, в тишине, наступившей после, когда мы лежали в объятиях, а за окном все так же сиял город, я слушал ровное биение ее сердца.

Первое, что вернулось — ощущения. Тяжелая, приятная нега в мышцах, тепло простыней и едва уловимый, незнакомый запах на подушке рядом. Что-то цветочное, с нотками сандала. Я лениво потянулся, чувствуя, как с хрустом встают на место позвонки, и открыл глаза.

Комната тонула в мягком полумраке, свет едва пробивался сквозь плотные шторы. Я повернул голову. Место рядом со мной было пустым. Лишь смятая простыня хранила тепло чужого тела. На мгновение мозг, еще не до конца проснувшийся, подкинул едкую мысль. А было ли? Может, все это лишь сон, порожденный усталостью, вином и одиночеством? Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Эльфийка в моей постели. Бред.

Я сел, свесив ноги с кровати, потер лицо ладонями, и тут до меня донесся другой запах. Густой, горьковатый, бодрящий. Запах свежесваренного и любимого мною напитка.

— Кофе?

Голос раздался со стороны двери в ванную. Тихий, мелодичный, с легкой хрипотцой, которая бывает только по утрам. Я поднял голову.

Она стояла, прислонившись к дверному косяку. На ней не было ничего, кроме трусов и моей белоснежной рубашки, которую я вчера так тщательно гладил. Рубашка была расстегнута, края ее лишь символически сходились, едва прикрывая небольшую, но соблазнительную в своей изящной форме грудь. Длинные темные волосы были собраны в небрежный пучок на затылке, несколько прядей выбились и падали на тонкую шею. В руке она держала две чашки, от которых поднимался тонкий, ароматный пар.

— Не откажусь, — прохрипел я, голос после сна слушался плохо.

Она хитро улыбнулась, и в ее темных глазах заплясали озорные искорки.

— Тебе в постель?

Я посмотрел на чашки в ее руках, потом на нее.

— Нет, — ответил я, хитро щурясь в ответ, — в кружку.

Шая цокнула языком, но улыбка не сошла с ее лица.

— Кайфолом.

Она подошла и протянула мне одну из чашек. Я принял ее, и наши пальцы на мгновение соприкоснулись. Кофе был горячим, черным, без сахара. Именно таким, как я люблю.

Мы пили его молча, сидя на краю кровати. Утренняя неловкость, которая часто бывает между людьми после первой ночи, отсутствовала. Было просто спокойно.

Она смотрела в окно, распахнув шторы, и неспешно пила кофе.

Когда чашки опустели, она поставила ее на прикроватный столик и сказала:

— Я в душ, а ты пока можешь заказать завтрак. Я голодна как стая волков.

— А я думал, эльфы питаются нектаром и утренней росой.

— Думай дальше, — бросила она через плечо, скрываясь в ванной.

Я усмехнулся и потянулся к телефону, чтобы вызвать обслуживание номеров. Утро определенно начиналось хорошо. Непривычно хорошо.

Через полчаса нам привезли завтрак. Яичница с беконом, тосты, апельсиновый сок. Мы ели, сидя за маленьким столиком у окна. Она уже переоделась в свои вещи, но моя рубашка все еще висела на спинке ее стула как флаг, обозначающий захваченную территорию.

И в этот самый момент, когда я подносил ко рту последний кусок тоста, идиллию нарушил резкий, неуместный звук. Зазвонил мой телефон.

Я бросил на него взгляд. На экране высвечивался незнакомый номер, просто набор цифр с кодом Москвы.

Я взял трубку, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Алло?

— Виктор Андреевич? — голос на том конце был женским, деловым и незнакомым.

— Да.

— Ваш отец пришел в сознание. Просит, чтобы вы приехали.