Глава 3

Я кивнул Григорию Палычу, давая знак, что услышал. Выйдя в коридор, я плотно притворил за собой дверь малой гостевой и на всякий случай дважды повернув ключ в замке. Багрицкий никуда не денется, а вот мои новые гости ждать не будут.

Григорий Палыч шагал со мною рядом. Его растрепанные волосы и слегка озадаченное лицо выдавали накопившуюся за вечер усталость и нервозность. Но оно и не мудрено, когда жизнь перевалила за седьмой десяток, а на плечи сваливается столько задач и обязанностей. И будь он младше всего лишь лет на десять, то сто процентов не выказывал бы ни единой эмоции. Но время беспощадно, а годы берут свое.

— Спокойно, Григорий, — бросил я ему, на ходу поправляя манжеты. — Это должны быть свои.

Мы спустились вниз, минуя шумный бальный зал, и вышли через боковые двери, чтобы не привлекать внимания отца и гостей.

На крыльце, в тени колонн, меня уже ждали.

Нандор стоял, скрестив руки на груди. Его лицо было непроницаемым, как у сфинкса. Рядом с ним, кутаясь в шаль, стояла Шая. Третьим был незнакомый мне мужчина: коренастый, в неприметном сером плаще и со специфическим выражением лица.

Я мысленно выдохнул, посылая благодарность всем известным мне богам и духам. Они сработали чисто. Никаких мигалок и сирен, никакого «мордой в пол» посреди вальса. Отец даже не узнает, что у него под носом произошло. А я лишних вопросов не хотел от слова совсем.

— Добрый вечер, — поздоровался я, подходя ближе и опираясь на трость.

— Добрый, господин, — отозвался незнакомец. Голос у него был глухой, словно простуженный.

Нандор первым сделал шаг навстречу и протянул руку. Я крепко сжал его ладонь, чувствуя жесткую, сухую кожу эльфа. Затем мы обменялись рукопожатиями с незнакомцем — его хватка была железной, короткой и деловой.

— Пройдемте, — коротко бросил эльф, кивнув головой в сторону парковой зоны, где заканчивалось освещение и начиналась темнота подъездной аллеи.

Мы двинулись прочь от дома. Гравий тихо шуршал под ногами. Палыч остался стоять на крыльце, провожая нас встревоженным взглядом, но идти следом не решился. Оно и к лучшему.

Пройдя метров пятьдесят, мы свернули за живую изгородь. Там, скрытый от глаз гостей и охраны поместья, стоял транспорт.

Это был черный матовый микроавтобус. Громоздкий, угловатый, похожий на бронированный сейф на колесах. Что сразу бросалось в глаза — у него напрочь отсутствовали боковые зеркала, а стекла были затонированы так, что сливались с корпусом в единый монолит. Машина-призрак для перевозки особо важных или особо опасных грузов.

Мы подошли вплотную. Двигатель автобуса работал, издавая едва слышное низкое урчание.

Незнакомый представитель спецслужб остановился у боковой сдвижной двери. Он не стал стучать или дергать ручку, а вместо этого поднес запястье к губам, оттянув рукав плаща, под которым блеснул металлический браслет коммуникатора.

— Открывайте, — произнес он в микрофон.

Щелкнул замок. Тяжелая дверь с шипением пневматики поползла в сторону, открывая нутро салона, освещенное тусклым красноватым светом.

Я шагнул вперед, вглядываясь в полумрак.

Внутри, на жестком сиденье, сгорбившись и уронив голову на грудь, сидел человек. Его дорогой костюм был помят и испачкан землей, очки висели на одном ухе, а руки были стянуты пластиковыми стяжками. Я не стал его рассматривать обычным взглядом и просто включил магическое зрение.

* * *

Время для барона Александра Петровича Суходольского перестало течь в привычном понимании, превратившись в вязкую холодную субстанцию, измеряемую не минутами, а приступами паники и озноба.

Он стоял, прижатый спиной к шершавому стволу старой березы, и проклинал все на свете: свою близорукость, потерянные очки, этот проклятый прием, и в особенности того вежливого маньяка, который так ловко упаковал его его же собственными вещами.

Дорогой итальянский галстук, который он с такой тщательностью выбирал сегодня утром, теперь врезался в запястья, перекрывая кровоток. Ремень стягивал лодыжки. Но хуже всего был кляп. Собственный рукав пиджака, грубо запихнутый в рот и завязанный узлом на затылке, отдавал привкусом шерсти, химчистки и унижения.

Сначала Александр Петрович пытался действовать рационально. Он ерзал, стараясь ослабить путы, терся запястьями о грубую кору, надеясь перетереть шелк, но ткань оказалась предательски прочной, а кора лишь сдирала кожу до крови.

Потом он попытался кричать.

— Ммм! М-м-мф! — вырывалось из его горла, но звук тонул в плотной ткани и шуме ветра в кронах.

Он дергался, извивался как червяк на крючке, пока силы не оставили его окончательно. Ноги затекли, спину ломило, а холод ночного леса пробирался под тонкую рубашку, заставляя зубы выбивать дробь прямо по шерстяному кляпу.

«Я здесь умру, — с тоскливой обреченностью думал барон, глядя на темные силуэты кустов. — Замерзну насмерть, или меня съедят волки. В Подмосковье ведь есть волки? Или бродячие собаки…»

Внезапно в монотонный шум леса вплелся посторонний звук.

Хруст.

Сухой, отчетливый треск сломанной ветки под тяжелым ботинком, затем шелест раздвигаемых кустов.

Сердце Александра Петровича подпрыгнуло к самому горлу. Маньяк вернулся? Решил, что просто оставить его связанным недостаточно? Или это спасение?

Он набрал в легкие побольше воздуха и заорал. Он вложил в этот вопль всю свою надежду, весь страх и все отчаяние.

— ММММ!!! ММММ-МММ!!!

Яркий луч фонаря ударил ему в лицо, ослепляя. Барон зажмурился, продолжая мычать и дергаться.

— Здесь, — раздался тихий, спокойный голос.

Кто-то подошел вплотную. Александр Петрович почувствовал запах табака и оружейного масла. Щелкнуло лезвие ножа.

«Сейчас перережут горло», — пронеслась паническая мысль.

Но сталь коснулась не шеи, а рук. Вжих. Давление на запястья исчезло. Руки безвольно упали вниз, покалывая тысячами иголок возвращающегося кровотока. Следом разрезали путы на ногах.

Чьи-то руки, грубые, но эффективные, развязали узел на затылке и выдернули изо рта мокрый рукав.

Барон согнулся пополам, жадно хватая ртом воздух и отплевываясь от ворсинок.

— О господи… — прохрипел он, едва ворочая онемевшим языком. — Спасибо… Спасибо вам! Вы не представляете… Этот безумец… Он забрал мои очки… Я думал, это конец! Вы мои спасители! Я отблагодарю… Я…

Договорить он не успел.

— Руки за спину, — скомандовал тот же спокойный голос.

— Что?.. — Александр Петрович поднял подслеповатые глаза, пытаясь разглядеть своих спасителей. — Но я же потерп…

Его бесцеремонно развернули лицом к дереву. Рывок — и руки снова оказались сзади. Только на этот раз вместо мягкого шелка в кожу впился жесткий, холодный пластик.

Дззззт.

Характерный звук затягивающейся стяжки прозвучал как приговор.

— Эй! — возмутился было барон, но его тут же подхватили под локти с двух сторон и потащили через кусты. — Вы что делаете⁈ Я барон Суходольский! Я жертва!

— Пойдем, жертва, — буркнул один из конвоиров, не сбавляя шага. — Там разберемся, кто барон, а кто фантом.

Его протащили через пролесок, не давая времени на передышку. Ноги заплетались, ветки хлестали по лицу, но Александр Петрович больше не сопротивлялся. Долгожданное спасение, сменившееся шоком от повторного пленения, окончательно сломил его волю.

Когда его подвели к черному микроавтобусу без окон и зеркал, и тяжелая дверь с шипением отъехала в сторону, он даже не попытался возразить. Его просто втолкнули внутрь, на жесткое сиденье.

Дверь захлопнулась, отрезая его от внешнего мира и погружая в тусклый красный полумрак салона.

Александр Петрович ссутулился, уронив голову на грудь. Он устал и замерз. Он был голоден, напуган и унижен.

Вопросы кончились. Возмущение иссякло. Ему было все равно, кто эти люди — полиция, бандиты или инопланетяне.

«Пусть делают что хотят, — вяло подумал он, глядя на свои грязные туфли. — Только бы потом домой отпустили, в теплую ванну. И чтобы очки вернули…»

* * *

Передо мной пульсировала чужая жизнь. Психея этого человека напоминала перепуганную птицу, бьющуюся в тесной клетке: хаотичное неровное свечение и полное отсутствие той зловещей, раздутой плотности, которую я видел у Доппельгангера. Это была душа обычного смертного, измученного страхом и холодом.

Я моргнул, возвращая зрение в нормальный спектр. Передо мной сидел помятый, грязный, трясущийся мужчина в дорогом, но испорченном костюме.

— Это не он, — сказал я спокойно, но твердо. — Это оригинал. Настоящий барон Суходольский.

Я шагнул ближе, бегло осматривая пострадавшего уже как врач, а не как маг.

— Его нужно в больницу, и срочно. Налицо признаки общего переохлаждения второй степени: видите, как его трясет? Это уже не просто дрожь, это судорожные сокращения мышц. Плюс, судя по цвету кожных покровов и заторможенной реакции зрачков, у него сильнейший гиповолемический шок на фоне обезвоживания и стресса. Дайте ему седативное, согрейте, но аккуратно, без резких перепадов температур, иначе сосуды не выдержат. Иначе удар хватит, и мы потеряем ценного свидетеля, а заодно и невиновного человека.

Нандор тяжело вздохнул, выпуская облачко пара в ночной воздух.

— Ясно. Ну, мы, в целом, и не рассчитывали, что это он. Слишком просто было бы. Патрули работают по периметру, ищут нарушителя. А этого просто нашли в лесу, пристегнутым к дереву собственным ремнем.

— Логично же, — я хмыкнул, глядя на несчастного барона, который, кажется, даже не понимал, где находится. — Если человек привязан к березе, то вряд ли он тот самый неуловимый преступник, способный менять обличья, не? Или у вас в МВД считается нормой, когда злодеи сами себя вяжут?

Неизвестный мне сотрудник в штатском никак не отреагировал на мою иронию. Он молча протянул руку Нандору, затем мне. Кивнув на прощание, он подошел к машине, легко запрыгнул внутрь и захлопнул тяжелую сдвижную дверь изнутри.

Через секунду черный микроавтобус без опознавательных знаков бесшумно тронулся с места, шурша шинами по гравию, и растворился в темноте аллеи, словно призрак.

— Логично, коронер, — отозвался эльф, глядя вслед машине. — Но на нашей практике некоторые особо ухищренные преступники и не такие вещи проворачивают, чтобы запутать следствие. Инсценировка собственного похищения — классика жанра. Мы обязаны были проверить.

— Нет. Это точно не он, — повторил я, массируя виски. Головная боль после лечения Багрицкого все еще давала о себе знать тупой пульсацией. — У Доппельгангера психея увеличена, и серьезно. Если бы вы их поставили рядом, я бы стопроцентно ткнул в лжеца, но здесь, увы.

Я поморщился и с силой потер веки, пытаясь прогнать усталость.

— Ну, будем искать. По крайней мере теперь у нас есть ориентировка. Мы знаем, как он выглядит сейчас… или выглядел час назад. Если он и улизнет, то в ближайшее время точно не сможет разгуливать как ни в чем не бывало. Ему придется менять шкуру, а это требует ресурсов.

— Я бы так уверенно этого не утверждал, — ответил я эльфу.

Нандор озадаченно посмотрел на меня.

— О чем ты?

— Он каким-то неведомым чудом умудрился доехать до Москвы и спокойно тут обитать, — сказал я, глядя на освещенные окна особняка. — И до сих пор не попался на глаза ни СБРИ, ни нашему ведомству.

Нандор пожал плечами, признавая свое бессилие в этом вопросе.

— Увы, но у меня нет никакой информации на этот счет. Мы работаем вслепую.

— Да я тебе претензий и не предъявляю, — вздохнул я. — Просто мысли вслух. Ладно, Нандор. Спасибо, что приехали так быстро и тихо. Мой отец не пережил бы, если бы его прием превратился в маски-шоу.

— Служба, — коротко бросил эльф. — Я на связи. Если что-то заметишь — звони.

Он развернулся и быстрым, скользящим шагом направился к своей машине, оставленной за воротами.

Я остался стоять в темноте, слушая музыку, доносящуюся из дома. Рядом шелестело платье Шаи. Она все это время молчала, не вмешиваясь в разговор мужчин, но я чувствовал ее поддержку.

— Вернешься на прием? — спросил я, поворачиваясь к ней. — Или с тебя хватит потрясений на сегодня?

Она улыбнулась, и в свете далеких фонарей ее глаза сверкнули лукавым блеском.

— Бросить тебя одного на растерзание светским львицам? Ну уж нет.

Мы вернулись в дом, стараясь выглядеть так, словно просто выходили подышать свежим воздухом. Праздник был в самом разгаре, и наше отсутствие, к счастью, осталось незамеченным для большинства гостей.

Оставив Шаю в компании Алексея Добронравова, который тут же принялся травить какую-то байку, я направился на второй этаж. У меня оставалось еще одно незаконченное дело.

Ключ повернулся в замке с тихим щелчком. Я вошел в малую гостевую.

Владимир Арсеньевич Багрицкий сидел на краю кровати уже в пиджаке, и завязывал шнурки. Увидев меня, он выпрямился, хотя движение далось ему с трудом — лицо скривилось от явной боли в груди.

— Как самочувствие? — спросил я, прислонившись плечом к косяку.

— Бывало и лучше, — хрипло отозвался следователь. — Но, полагаю, грех жаловаться, учитывая альтернативу. Сердце ноет, но не более. Спасибо.

— Не за что. Это мой профессиональный долг, — я сделал паузу. — Вы готовы идти? Или вам нужно еще время?

— Готов, — он встал, слегка пошатнувшись, но удержал равновесие. — Чем быстрее я покину вашу обитель, тем спокойнее будет нам обоим.

— Согласен. Идемте. Я выведу вас через черный ход, чтобы не смущать публику вашим уставшим видом.

Мы прошли по служебным коридорам, где пахло едой и спешкой. Персонал, занятый обслуживанием банкета, не обращал на нас внимания — мало ли кого хозяин водит по дому.

Мы вышли в прохладу ночи через дверь кухни. Я провел Багрицкого к задней калитке, которая вела прямо к лесополосе, где, как я подозревал, он и оставил свою машину.

У кованой решетки мы остановились.

Багрицкий посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. В его глазах больше не было той наглости, с которой он вломился на балкон. Там было что-то другое. Стыд, как мне показалось. Угрызение совести и, надеюсь, доля уважения.

— Я все равно узнаю правду, Виктор Андреевич, — сказал он тихо. — Рано или поздно.

— Не сомневаюсь, — ответил я. — Но советую вам сначала заняться здоровьем. Мертвым следователям правда ни к чему.

Я протянул ему руку.

— Я ценю ваше упорство, Владимир Арсеньевич. Честно. Это то качество в людях, которое делает их профессионалами в своем деле. Редко встретишь человека, готового пойти на должностное преступление ради истины. Доброй вам ночи.

Он помедлил секунду, глядя на мою ладонь, а затем крепко пожал ее.

— И вам не хворать, — буркнул он. — Доброй ночи.

Калитка скрипнула, выпуская его в темноту. Я подождал, пока его силуэт растворится среди деревьев, и только тогда вернул засов на место.

Один вопрос закрыт. По крайней мере, на сегодня.

Возвращение в бальный зал было подобно прыжку в теплый, шумный океан. Остаток приема проходил на удивление спокойно. Я общался с партнерами отца, обсуждая какие-то незначительные детали бизнеса, кивал, улыбался, принимал комплименты.

Конечно, без внимания женского пола не обошлось. Слухи о моем «героическом возвращении» и «загадочном прошлом» сделали свое дело. Ко мне то и дело подплывали барышни разной степени знатности и настойчивости.

— Ах, граф, говорят, в Крыму такие романтичные закаты…

— Виктор Андреевич, вы обещали рассказать про генуэзскую крепость!

Я вежливо, но твердо держал оборону, используя весь арсенал светских отговорок. Но когда кольцо осады сжималось слишком плотно, рядом, словно из воздуха, появлялась Шая.

Она не грубила, не скандалила. Она просто подходила, клала руку мне на плечо или брала под локоть, и одаривала конкурентку одним единственным взглядом. Взглядом, в котором читалось вежливое, но непреклонное: «Это моя добыча. Брысь».

И это работало безотказно. Девицы тушевались, вспоминали о срочных делах и испарялись.

— Не ревнуешь? — спросил я между прочим, когда мы в очередной раз остались вдвоем после бегства очередной графини.

Шая лишь лукаво улыбнулась, отпивая шампанское, но ничего не ответила.

Прием затянулся далеко за полночь. Гости начали расходиться неохотно, унося с собой шлейф сплетен, впечатлений и дорогого алкоголя. Отец, уставший, но абсолютно счастливый, отправился спать, предварительно еще раз поблагодарив меня за организацию, хотя спасибо стоило сказать Палычу.

Дом затих. Слуги убирали посуду, гасли люстры.

Мы с Шаей стояли в холле. Она накинула на плечи пальто, собираясь уходить.

Я посмотрел на нее. На ее уставшее, но все равно прекрасное лицо, на темные глаза, в которых отражались последние огни праздника.

Мне не хотелось, чтобы она уходила. Не сегодня. После всего этого безумия, после нервотрепки и притворства, мне нужно было что-то настоящее. Кто-то настоящий.

— Шая.

Она обернулась, уже взявшись за ручку двери.

— М?

— Останешься со мной?

Она одарила меня такой улыбкой, словно сама ждала, когда же я это скажу.

— Хорошо, — она отпустила ручку двери и шагнула ко мне.