Глава 26

Александр

Дорога виляла меж холмов, покрытых выжженной солнцем травой. Где-то вдалеке темнела полоска леса, и я знал — через час мы будем там, а значит, начнётся самый сложный участок: грунтовка, разбитая телегами, с ямами и колдобинами.

Но пока мы катили ровно, и мотор урчал сыто, уверенно. Михаил вёл машину легко, почти играючи — пальцы едва касались руля, взгляд скользил по дороге, отмечая каждую выбоину, каждый камень. Я смотрел на него и думал о другом.

Платок! С. В?! Софья Воронцова – толстая, настырная девица, которая вбила себе в голову, что он готов жениться на ней.

Как сей предмет оказался в выхлопной трубе моего «Мерседеса»?

Варвара Никитична, её мамаша, — женщина расчётливая и хитрая, я это прекрасно знал. Но чтобы опуститься до такого и засунуть платок своей же дочери в машину - это чересчур даже для неё? Или она надеялась, что это останется незамеченным? Или ей было всё равно, лишь бы досадить?

Но главный вопрос сверлил мой мозг, не давая покоя: неужели она знала про пари?

О пари, заключённом с моим братом, знали только мы двое. Я не говорил никому — ни друзьям, ни знакомым, ни тем более этой женщине. Сам факт спора был делом чести, семейным делом, и не предназначался для разглашения. И всё же…

Неужели дамы из семьи Воронцовых специально появились на гонках, чтобы насолить нам? Или у них там были свои дела? Или, хуже того — у них есть сообщники среди участников гонки? Кто-то из механиков, а может быть из судей? Ведь кто-то же подложил этот платок, пока мы сидели за столом.

Я выдохнул, потирая переносицу. Голова гудела от мыслей, от напряжения, от этой проклятой жары.

Что ещё можно ожидать от этих двух особ? Если они решились на такую подлость — забить выхлопную трубу, что помешает им проколоть шины, испортить карбюратор, подсыпать сахар в бензобак? Я слышал, что на гонках бывало и не такое. Люди шли на всё ради победы.

А если они пронюхают про мой спор с братом? Если узнают, что на кону стоит моё наследство, моё будущее, моя женитьба? Они же не оставят меня в покое. Будут преследовать, пакостить, вставлять палки в колёса — в прямом и переносном смысле.

Я сжал челюсть. Нет. Я не позволю им сломать меня. Я не позволю этой гонке превратиться в фарс.

Мой взгляд упал на Михаила. Он сидел ко мне вполоборота, сосредоточенно глядя на дорогу. Солнце било в окно, и его профиль вырисовывался чётко, как на старинной гравюре. Тонкая линия скул, аккуратный нос, пухлые губы, чуть приоткрытые — он что-то напевал себе под нос, негромко, почти беззвучно.

Я поймал себя на мысли, что разглядываю его слишком пристально. И вдруг осознал нечто странное.

Михаил… он как-то по-особенному мил.

Не просто «симпатичен» или «хорош собой». А именно мил. По-детски, по-юношески, с какой-то трогательной нежностью, от которой у меня внутри что-то ёкнуло.

Я моргнул. Откуда такие мысли? Я же не… я никогда не…

Я тряхнул головой, отгоняя наваждение, и тут же заметил другую странность. Щёки Михаила были гладкими. Абсолютно гладкими, без намёка на щетину. На подбородке — ни одного волоска, ни одной поры. Будто он никогда не брился.

— Слушай, Михаил, — вдруг вырвалось у меня, прежде чем я успел подумать.

— Да? — отозвался он, не поворачивая головы.

— А как у тебя… с девицами?

Он дёрнул плечом, и я увидел, как его уши — с розовыми мочками — вспыхнули алым цветом.

— В каком смысле? — спросил он, и голос его предательски дрогнул.

— В прямом, — я вдруг почувствовал странное удовольствие от его смущения. — Ну, девушки, барышни. Как с ними обстоят дела? Ухаживаешь за кем-нибудь?

Михаил молчал, и краска заливала его шею, забиралась под воротник рабочей куртки. Он стиснул руль так, что побелели костяшки пальцев.

— Да нет как-то… — выдавил он, наконец, глядя прямо перед собой. — Некогда. Всё время на работе.

— Совсем нет? — удивился я, чувствуя, как в груди разливается что-то тёплое, почти торжествующее. — Такой видный парень — и без девицы?

— Ну… — он замолк, явно подыскивая слова, и я видел, как он нервно сглотнул. — Не сложилось пока.

— А целоваться хоть пробовал?

Вопрос вылетел сам собой, и я тотчас пожалел о нём. Но было поздно. Михаил дёрнулся, будто я ударил его, и его лицо стало пунцовым — от корней волос до самого ворота.

— Д-да что вы, барон! — воскликнул он, и в его голосе послышалась паника. — Какие такие поцелуи! Я человек серьёзный! Мне моторы чинить надо!

Я расхохотался — громко, искренне, в голос. Михаил зыркнул на меня обиженно и засопел, уткнувшись взглядом в дорогу.

Но я не мог остановиться. Его смущение было таким чистым, таким искренним, что я вдруг почувствовал себя мальчишкой, который дёргает девочку за косичку на школьной скамье.

— Ладно-ладно, — сказал я, отсмеявшись. — Молчу. Не буду больше смущать твою целомудренную душу.

— Вот и правильно, — буркнул он, всё ещё глядя вперёд. — Вы за дорогой следите, барон, а не за моими делами сердечными.

— Слежу, слежу, — ответил я, откидываясь на сиденье.

Но взгляд мой всё равно то и дело возвращался к его профилю, к его тонкой шее, к рукам, сжимающим руль.

И я поймал себя на том, что мне хочется смотреть на него ещё. Долго. Не отрываясь.

— Что за чёрт, — прошептал я одними губами, отворачиваясь к окну.

Нас ждала дорога. И, кажется, не только она.