Глава 4

Дядька провел меня через темный коридор, пахнущий прелыми овощами и квашеной капустой. Мы петляли между кадками и мешками, спотыкаясь о кочерги и ухваты, пока он вдруг не остановился и не поскребся в низкую дверь.

— Глаша! — позвал он шепотом, но в тишине дома его голос прозвучал как раскат грома. — Глаша, отворяй! Барышню твою привел!

Дверь приоткрылась, и в щель выглянуло круглое веснушчатое лицо с большими испуганными глазами. Девчонка лет семнадцати, в холщовом платье и с косой, перекинутой через плечо, ахнула и распахнула дверь настежь.

— Барышня! — воскликнула она, и в голосе ее было столько искренней тревоги, что у меня кольнуло сердце. — Господи, где ж вас носило? Я уж обыскалась! На вас лица нет, вся мокрая… Сейчас, сейчас, барышня.

Она засуетилась вокруг меня, оттесняя мужичка плечом, и я почувствовала, как меня ведут куда-то дальше, вверх по скрипучей лестнице, по узкому коридору, мимо темных дверей, из-за которых не доносилось ни звука.

— Тише, барышня, тише, — шептала Глаша, толкая плечом очередную дверь. — Сейчас переоденемся, я чайку согрею, выспитесь, и все наладится.

Я вошла в комнату и замерла. Это была настоящая каморка. Маленькая, узкая, с низким потолком, но чистая. Кровать под кружевным покрывалом, деревянный стол с рукомойником, свечной огарок в подсвечнике. И больше ничего. Ни телефона, ни лампы, ни даже розетки.

Глаша уже хлопотала вокруг меня, стягивая с плеч мокрый зипун.

— Ой, барышня, что ж вы в таком виде? — причитала она. — Где ж вас угораздило? Говорила же я вам, не ходите к омуту вечером, там нечисто… А вы…

— Глаша, — перебила я, и мой голос прозвучал хрипло, будто я до этого очень много курила. — Сколько времени?

— Да уж за полночь, барышня. Вторые петухи скоро запоют.

Я закрыла глаза. За полночь. Двадцать первый век остался где-то за полночью. И, кажется, безвозвратно.

Глаша натянула на меня чистую сорочку из грубого, но приятного на ощупь льна, укутала в пуховый платок, усадила на кровать. Я позволила себя переставлять, как куклу, - сил не осталось даже на вопросы.

— Сейчас, барышня, сейчас, — она сунула мне в руки кружку с чем-то горячим. — Выпейте, это малиновый взвар, он сил придает.

Я послушно глотнула — и правда, малина, мед и еще какие-то травы. Тепло разлилось по груди, и веки отяжелели так, что их невозможно было держать открытыми.

— Ложитесь, барышня, — девушка заботливо взбила подушку. — Я рядышком посижу, подожду, пока уснете.

Я опустила голову на постель, чувствуя, как проваливаюсь куда-то вязкое и темное. В глазах уже начало двоиться, когда дверь распахнулась с таким грохотом, что я подскочила на кровати, едва не опрокинув кружку.

На пороге стояла девица. Толстая, румяная, с грудью, выпирающей из корсажа так, что казалось, она сейчас лопнет по швам. На ней было дорогое платье: шелк, кружева, серьги в ушах сверкали даже при тусклом свете свечи. Она влетела в комнату, как разъяренная фурия, и уперла руки в бока.

— Ах ты дрянь! — заверещала она голосом, от которого заложило уши. — Ты еще смела явиться?! Я думала, ты издохла где-нибудь в канаве, а ты опять приперлась в усадьбу крутить своей тощей задницей перед моими женихами?!

Я моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд. Усталость накрыла меня такой тяжелой волной, что я едва понимала, что происходит.

— Вы кто? — спросила я сипло.

— Я кто? — взвизгнула толстуха, и лицо ее налилось свекольным румянцем. — Я твоя сестрица, вот кто! Сводная, но это не меняет дела! Ты, ничтожество, думала, что сможешь меня переплюнуть? Ну уж нет!

Я глубоко вздохнула, чувствуя, как внутри поднимается глухое раздражение. Адреналин после аварии еще не выветрился, малиновый взвар не успел подействовать, а эта раскрашенная баба стояла передо мной и орала, как будто я была ей что-то должна.

— Слушай, — сказала я, глядя ей прямо в глаза, тем тоном, которым обычно разгоняла пьяных статистов на площадке. — Иди в задницу. Я хочу спать.

Толстуха замерла. Глаза ее расширились, рот открылся, как у выброшенной на берег рыбы. Она явно не привыкла к таким ответам.

— Что-о-о? — прошипела она. — Ты мне — мне?! Да я тебя, ничтожество…

Она кинулась на меня. Без замаха, без подготовки — просто рванула вперед, целясь скрюченными пальцами мне в лицо. Я видела это как в замедленной съемке. Мои руки включились раньше, чем мозг успел отдать приказ.

Перехват за запястье. Рывок на себя, разворот корпуса, подсечка — и толстуха, заорав, грузно рухнула лицом в пол, прямо к моим босым ногам. Она попыталась вскочить, но я удерживала ее руку в замке, и каждое движение отдавалось ей болью.

— Пусти! — взвизгнула она, дергаясь. — Пусти, мерзавка!

Я разжала пальцы, и она откатилась к стене, тяжело дыша. Ее платье сбилось, прическа растрепалась, а в глазах плескался настоящий, животный страх.

— Выметайся, — сказала я устало, указывая на дверь.

Она вскочила, поправила корсаж и, бросив на меня полный ненависти взгляд, вылетела в коридор.

— Ты еще пожалеешь! — донеслось уже издалека. — Я маменьке все расскажу! Она с тебя шкуру спустит!

Я закрыла дверь и привалилась к ней спиной, чувствуя, как дрожат руки. Глаша смотрела на меня с ужасом и восхищением.

— Барышня… — выдохнула она. — Вы… вы ее… ну чисто французский борец!

— Ага, — кивнула я, падая на кровать. — Французский. Глаша, дай мне поспать. Хотя бы пару часов.

— Но барышня, маменька же… — попыталась возразить горничная.

— Плевать, — я натянула одеяло до подбородка. — Я сегодня падала с мотоцикла, тонула, очнулась в прошлом веке, придушила драконшу, которая называет себя моей сестрой, и выпила малиновый взвар. Я заслужила отдых.

Глаша промолчала, но я чувствовала, что она все еще стоит рядом, будто охраняя мой сон. Я закрыла глаза, и в этот момент дверь снова распахнулась.

На этот раз без грохота. Без истеричного визга. Просто отворилась, и в комнату шагнула женщина.

Высокая, статная, в темном бархатном платье, с седой прядью в темных волосах и глазами такими холодными, что мне показалось: комната стала ледяной. Она стояла на пороге, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с выражением, которое не сулило ничего хорошего.

— Доброй ночи, Арина Федоровна, — проговорила она голосом, в котором не было ни капли доброты. — Я слышала, ты хорошо провела вечер?

Я села на кровати, чувствуя, как сердце снова начинает бешено колотиться. Итак, теперь значит мачеха?

Похоже, ночка только начинается!