Глава 5

Мачеха стояла на пороге, как статуя командора из старой пьесы. Высокая, с прямой спиной, с тонкими пальцами, сложенными на груди, — она вся была воплощением ледяного величия. И когда она заговорила, каждое слово падало в тишину комнаты, как камень в стоячую воду.

— Я наслышана о твоих похождениях, — произнесла она медленно, с расстановкой. — Мало того, что ты пропадаешь неизвестно где до полуночи, являешься в мокром виде, как последняя крестьянка, так ты еще и руку поднимаешь на родную сестру. Неблагодарная дрянь.

Я молчала, сверля её взглядом. Усталость накрывала с головой, но адреналин всё еще гулял в крови, не давая провалиться в сон.

— Если ты и дальше будешь вести себя неподобающим образом, — продолжала мачеха, и голос её зазвенел, как натянутая струна, — если я ещё раз замечу, что ты строишь глазки женихам твоей сестрицы, тебя ждет монашеский скит. Будешь замаливать грехи до самой старости. Там у тебя не будет возможности позорить нашу семью.

Я смотрела на неё, и где-то в глубине уставшего сознания зацепилась одна странная деталь.

— Почему женихам? — спросила я, приподнимая бровь. — Почему во множественном числе? Разве у вас здесь полигамия?

Мачеха от моей наглости открыла рот. На её лице мелькнуло такое искреннее недоумение, что я на мгновение даже забыла о том, как сильно хочу спать. Она явно не ожидала такого вопроса. Её холодное величие дало трещину, и она застыла, не находя слов.

Я почти улыбнулась.

Но тут дверь снова распахнулась, и в комнату ворвалась моя новоявленная сестрица. В руках у неё было ведро. Обычное такое цинковое ведро, из которого торчала деревянная палка, и от которого разило так, что у меня защипало в носу. Так пахнет только дёготь — густой, вонючий, липкий, которым мажут колеса телег.

Я не успела даже среагировать. Толстуха взмахнула ведром, и в лицо мне полетела чёрная, вязкая жижа. Я рефлекторно закрылась руками, но волосы — мои длинные, ещё влажные после реки волосы — приняли на себя основной удар. Дёготь потек по лицу, по шее, заливая сорочку, и запах ударил такой, что меня едва не вываротило.

— Вот теперь ты точно будешь никому не нужна , — прошипела толстуха, отступая к двери, где стояла мачеха, смотревшая на это с ледяным одобрением. — Будешь теперь ходить обритая, как каторжница!

Я замерла. Всё внутри — сначала онемело, а потом взорвалось. Ярость — чистая, белая, ослепляющая — поднялась откуда-то из самых глубин, смывая усталость, боль и растерянность.

Я встала.

Медленно. Очень медленно. С таким спокойствием, которое бывает только перед самой страшной бурей.

— Значит так, — сказала я, и голос мой звучал глухо, как из бочки. — Играем по-крупному?

Я сделала шаг вперёд. Толстуха попятилась, но я уже схватила ведро, которое она выронила, выдернула оставшуюся в нём палку и, к моему удивлению, обнаружила, что внутри ещё плещется добрая половина чёрной жижи.

— Вы, дамы, наверное, забыли, — проговорила я, приближаясь к ним с ведром в руке, — что в этой жизни нужно отвечать за свои поступки.

Мачеха попыталась сохранить лицо.

— Ты не посмее…

Я посмела.

Взмах — и первая порция дёгтя легла на идеально уложенные волосы мачехи. Она взвизгнула — нечеловечески, пронзительно — и отшатнулась, но было поздно. Чёрная жижа уже стекала по её лицу, по бархатному платью, заливала кружевной воротник.

Толстуха попыталась выбежать за дверь, но я схватила её за руку, дёрнула на себя — и остатки дёгтя выплеснулись прямо ей на голову, затекая под корсаж, капая с ресниц.

— Это, — сказала я, ставя пустое ведро на пол, — однозначно улучшит рост ваших волос. Поверьте моему опыту. Укрепляет луковицы, придаёт блеск и объём. Пользуйтесь на здоровье.

Я вытерла руки о мокрую сорочку, чувствуя, как липкая гадость всё ещё стекает по моей собственной голове, но мне было плевать. Мне было настолько плевать, что я готова была хоть сейчас идти к реке и мыть голову песком, лишь бы ещё раз увидеть их лица.

Мачеха стояла, вытянувшись в струну, с дёгтем, капающим с подбородка, и смотрела на меня с такой ненавистью, что я физически ощутила её, как холодный ветер.

— Ты ответишь за это, — прошептала она. — Ты ответишь за всё.

— Обязательно, — кивнула я, открывая перед ними дверь. — Завтра. После завтрака. Приходите со своими жалобами, когда я высплюсь. А сейчас — вон из моей комнаты. Обе.

Они вылетели в коридор, толкаясь плечами, и я захлопнула дверь, повернула ключ в замке и обессиленно прислонилась к косяку.

Глаша всё это время сидела в углу, закрыв лицо руками — то ли от ужаса, то ли чтобы не рассмеяться. Когда дверь захлопнулась, она подняла голову, и глаза её блестели.

— Барышня… — выдохнула она. — Вы… вы их… Вот это да…

— Глаша, — сказала я, чувствуя, как дёготь засыхает на коже, стягивая её. — У вас здесь есть керосин? Или скипидар? Или чем вы эту гадость отмываете?

— Есть, барышня, есть! — закивала она. — Я мигом!

Она выбежала, а я осталась стоять посреди комнаты — в липкой одежде, с чёрными, слипшимися волосами, в чужом времени и в чужой жизни — и впервые за весь этот безумный вечер почувствовала, что, кажется, готова к тому, что будет дальше.