Глава 6

Я ещё не успела осознать, что натворила, а дом уже гудел, как растревоженный улей.

Крики мачехи пробивались сквозь стены, сквозь половицы, сквозь саму древесину. Она не просто кричала — она выла. Так, наверное, воют раненые звери, загнанные в угол. Но в этом вое слышалась не боль, а ярость — чистая, первобытная, готовая сжечь всё вокруг дотла.

—ЛОМАЙТЕ ДВЕРЬ! — донеслось снизу. — КРЮЧЬЯ НЕСИТЕ, ТОПОРЫ! Я ЭТУ МЕРЗАВКУ СВОИМИ РУКАМИ УДАВЛЮ!

Я стояла посреди комнаты, всё ещё в липкой, пропахшей дёгтем сорочке, и чувствовала, как по спине бегут мурашки. В моём времени я привыкла к дракам, к трюкам, к риску. Но там был реквизит, каскадёры, страховка. А здесь была настоящая, неприкрытая ненависть, которая могла закончиться чем угодно.

— Барышня! — Глаша влетела в комнату, бледная как полотно, сжимая в руках какой-то узелок. — Бегите! Скорее! Барыня сейчас сюда людей пришлёт, они дверь вынесут! Она в бешенстве, она вас убьёт, ей теперь ничего не стоит!

— Куда я побегу? — выдохнула я, чувствуя, как паника сжимает горло. — Я здесь никого не знаю, я местности не знаю…

— К няньке Нюре! — перебила Глаша, хватая меня за руку. — Она в лесу живёт, в сторожке. Она старая, её все боятся, к ней барыня не сунется. Она вас спрячет! А завтра видно будет!

— Я не знаю, где она живёт! Я вообще не знаю, где я!

— Кирюха проводит! — Глаша метнулась к окну, распахнула ставни и свистнула — пронзительно, по-мальчишечьи. — Он шустрый, он все тропы знает. Бегом, барышня, бегом!

Через минуту я уже спускалась по чёрной лестнице, накинув на плечи Глашин тулуп, который пах овчиной и дымом. Внизу, в сенях, меня ждал мальчишка — лет двенадцати, вихрастый, с живыми, бегающими глазами и босыми ногами, перепачканными в грязи.

— Кирюха, — выдохнула Глаша, суя ему в руку краюху хлеба и горсть медяков. — Барышню к Нюре проводишь! Живо! Чтоб духу вашего тут не было!

Мальчишка кивнул, схватил меня за руку и потащил за собой в темноту.

Мы бежали через сад, перелезали через поваленные деревья, продирались сквозь кусты, и ветки хлестали по лицу, оставляя мокрые следы. Позади, сквозь шум в ушах, я слышала, как в доме что-то грохочет, кто-то орёт, лают собаки. Погоня? Или просто суматоха? Я не знала и просто продолжала бежать.

Лес принял нас сразу — тёмный, густой, пахнущий прелыми листьями и сыростью. Кирюха петлял между деревьями так уверенно, будто видел в темноте, и я, спотыкаясь и задыхаясь, тащилась за ним, хватая ртом холодный воздух.

Наконец, в самой чащобе, где даже лунный свет с трудом пробивался сквозь кроны, показался домик: маленький, покосившийся, с кривой трубой и подслеповатым окошком, в котором теплился жёлтый огонёк.

Кирюха постучал — три раза коротко, два раза длинно. Дверь приоткрылась, и я увидела лицо старухи. Она была маленькая, сухонькая, с морщинистым, как печёное яблоко, лицом, но глаза у неё были живые, острые, цепкие. Она окинула меня взглядом с ног до головы и усмехнулась беззубым ртом.

— Ай да девица, ай да баловница, — покачала она головой, отступая в сторону. — Заходи. Сказывай, что натворила.

Я ввалилась внутрь и в двух словах, сбивчиво и хрипло, рассказала ей всё. Про аварию. Про реку. Про телегу. Про мачеху и сестрицу. Про дёготь.

Нюра слушала молча, не перебивая, только качала головой и покусывала сухие губы. Когда я закончила, она тяжело вздохнула, поднялась с лавки и подошла к печи, где висели связки сушёных трав.

— Да, натворила ты дел, девонька, — сказала она, не оборачиваясь. — Такой скандал подняла, что теперь тебе в усадьбе житья не будет. Мачеха тебя со свету сживёт, это уж как пить дать.

— И что мне делать? — спросила я, чувствуя, как отчаяние снова накатывает на меня ледяной волной.

Нюра обернулась, и в её глазах мелькнуло что-то озорное, почти молодое.

— В город тебе надо, девонька. Подальше отсюда. В губернию, а может, и в столицу. Там люди теряются — там и ты схоронишься.

— В город? — выдохнула я, и в груди впервые за этот вечер шевельнулся слабый огонёк надежды. — Да, в город! Я согласна! Хоть сейчас!

— Сейчас и пойдёшь, — кивнула Нюра. — Только в своём обличье нельзя. Мало ли кто по дороге встретится. Да и в городе бабу без роду без племени быстро скрутят да в работный дом определят. А то и того хуже.

Она подошла к сундуку, подняла тяжёлую крышку и принялась рыться внутри, бормоча что-то себе под нос.

— Ты у нас щупленькая, в формы ещё не вошла, — сказала она, вытаскивая свёрток серого сукна. — Так что сойдёшь за паренька на первое время. А волосы…

Она посмотрела на мои длинные, всё ещё липкие от дёгтя волосы и покачала головой.

— Волосы всё равно брить придётся. Дёготь просто так не отмоешь, а обрить — оно и проще, и надёжнее. Под мальчишку-то.

Я закрыла глаза. Волосы я никогда не считала своей женской силой. Обычно и так ходила с короткой стрижкой, чтобы проще было гримироваться под главных героинь, напяливая парики разных мастей, и сейчас, глядя на то, в каком они состоянии, я понимала — Нюра права.

— Брейте, — сказала я, и голос мой не дрогнул.

Нюра кивнула, взяла с полки тусклый ножничек и принялась за дело. Она стригла молча, сосредоточенно, и я смотрела, как русые пряди падают на земляной пол, как они вьются, теряя форму, как становятся чужими. Когда она закончила, я провела ладонью по голове и почувствовала жёсткий, колючий ёжик.

— Ну вот, — сказала Нюра, оглядывая меня. — Теперь ты у нас паренёк. Погоди, я тебе одёжку дам.

Она вытащила из сундука серые портки, холщовую рубаху, драный зипун и видавшие виды сапоги — стоптанные, в заплатках, но ещё крепкие.

Они были великоваты, но я натянула их, подпоясалась верёвкой и посмотрела на себя в мутное окошко. Из стекла на меня глядел тощий, чумазый парнишка с колючими глазами и торчащими ушами.

— Сойдёт, — сказала Нюра. — Примелькаешься.

Она подошла к комоду, достала кошель и отсчитала десять медяков — маленьких, потёртых, с неразличимым гербом.

— Вот, всё, что есть, девонька. Бери. В дороге пригодится.

— Нюра… — начала я, чувствуя, как в горле застревает ком.

— Цыц, — оборвала она. — Не реви. Не бабье дело сейчас слёзы лить. Ты теперь парень. А парни не плачут.

Она перекрестила меня, прикоснулась сухими пальцами к моему лбу и прошептала что-то — то ли молитву, то ли заговор.

— Ступай, — сказала она, открывая дверь в ночь. — Кирюха тебя до землянки доведёт, там и заночуешь. А завтра, чуть свет, выходите на тракт. Там до города рукой подать — версты три, не больше.

— Я запомню, — сказала я. — Я вернусь и верну тебе эти деньги.

— Не надо, — усмехнулась Нюра. — Ты главное — вернись сама.

И я шагнула в темноту.

Лес встретил меня тишиной и холодом. Кирюха шёл впереди, бесшумно ступая босыми ногами по мокрой тропе, и я шла за ним, чувствуя, как чужая одежда трёт кожу, как ветер холодит обритую голову, как в груди бьётся странное, пугающее и пьянящее чувство.

Я была одна. Без имени, без денег, без прошлого.

Впереди — только ночь и тракт. А за ними — город, в котором я должна была начать всё сначала.

И, как ни странно, впервые за весь этот безумный вечер я почувствовала почти… счастье.