Глава 34

Когда дверь за баронессой закрылась, комната наполнилась тишиной. Я стояла посреди этого уютного покоя, сжимая в руках край банного полотенца, и смотрела на платье. Оно висело на спинке стула, словно насмешка над моим странным положением невольной гостьи четы Устиновых — нежное, воздушное, чужое.

И в то же время… в нем было что-то до боли знакомое. Словно я когда-то уже была той девушкой, которая носила такие платья, улыбалась на балах и кружилась в вальсе. Но та особа, по всей видимости, погибла в холодной реке. А вместо нее оказалась я, Светлана Гаврилова — каскадёрка и трюкачка, что стояла сейчас посреди комнаты в состоянии крайней растерянности с обритой головой.

Я подошла к платью, провела пальцами по гладкому шелку. Ткань скользнула под подушечками, оставляя ощущение прохлады и роскоши. Потом перевела взгляд на стол, где ждал ужин. Но есть уже не хотелось. Я желала сейчас только одного — чтобы этот вечер побыстрее закончился, и я оказалась где-то далеко, где меня никто не знает, где нет мачехи, нет корреспондентов, нет барона, который смотрел на меня и видел только мальчишку-механика.

Я вздохнула и решительно стянула полотенце.

Платье село идеально, будто его шили специально на мою фигурку: талия обтянута, юбка струится мягкими волнами, корсаж сидит плотно, но не давит. Я подошла к зеркалу — и замерла.

Из темного стекла на меня смотрела незнакомка. Не та девушка, что бежала к реке. Не та, что ползла по берегу, мокрая и окоченевшая. И не тот паренек в кепке, что копался в моторах. Из-за стекла глядела молодая женщина — с точеными плечами, с тонкой шеей, с короткими, но уже уложенными в мягкие волны волосами. Глаза — большие, пронзительно серые, смотрели настороженно, но в них уже не было того отчаяния, что плескалось там всего несколько часов назад.

— Ну, здравствуй, княжна, — прошептала я своему отражению.

Оно не ответило, только моргнуло.

Я отвернулась и села за стол. Ужин мог подождать. Сначала — письмо.

Перо скрипело по бумаге, оставляя следы чернил, и каждое слово давалось с трудом.

«Уважаемый барон Александр Ильич.

Я пишу это письмо, потому что не могу сказать вам это прямо в глаза. Простите меня — за то, что оставляю гонку, и за то, что не был с вами до конца честен. Обстоятельства сложились так, что я вынужден покинуть столицу и, вероятно, никогда больше не вернусь в ваше распоряжение.

Я благодарен вам за доверие и за то, что вы дали мне этот шанс. Мне жаль, что я не смог оправдать его до конца.

Прощайте. И, если сможете, простите.

Михаил.»

Я перечитала письмо. Коротко. Сухо. Без объяснений. Но так было лучше. Пусть думает, что я просто сбежал. Пусть злится. Это легче, чем писать правду.

Я сложила лист, запечатала его сургучом — на столе нашлась и свеча, и печать с вензелем «Е.П.» — и протянула слуге, который ждал за дверью.

— Передайте барону Александру Устинову, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Лично в руки.

Слуга поклонился и исчез.

Я осталась стоять в коридоре, чувствуя, как сердце бешено колотится. Теперь назад дороги нет.

Горничная ждала меня у черного входа — та самая, круглолицая, с чепчиком, что предлагала помочь с ванной. Она держала в руках мой узелок с мужской одеждой, которую мне заменили после купания. Теперь он казался лишним. Чужим.

— Карета подана, барышня, — сказала она, приседая. — Госпожа Корикова предупреждена. Вас ждут.

— Спасибо, — ответила я и шагнула в темноту черного хода.

Ночь встретила меня прохладой. Воздух после душной гостиной казался чистым и свежим, пахло мокрой листвой после небольшого дождя. Где-то вдалеке цокали копыта, слышались голоса извозчиков, гулял ветер по узким переулкам.

Я обернулась.

Особняк Устиновых горел огнями. Из окон второго этажа лился теплый свет, слышалась музыка — кто-то играл на рояле, смеялись гости. Где-то там, среди них, стоял Александр. Может быть, он уже прочитал мое письмо. Может быть, хмурится, сжимает листок в руке. Может быть, уже забыл.

— Барышня, прошу вас, — горничная тронула меня за локоть. — Нам нужно ехать.

Я кивнула и, набрав в грудь побольше воздуха, шагнула к экипажу.

Карета была неброской, темной, без гербов — именно то, что нужно, чтобы затеряться в ночной столице. Кучер сидел на козлах, укутанный в плащ, и даже не обернулся.

Я забралась внутрь, дверца захлопнулась, и экипаж тронулся.

Я откинулась на сиденье, чувствуя, как вибрирует дерево под ногами, как гулко стучат копыта по булыжной мостовой. За окном проплывали огни, тени, лица прохожих — все смазывалось, сливалось в одну сплошную темную ленту.

Я закрыла глаза.

Что ж, княжна Воронцова, добро пожаловать в большую жизнь.

Теперь ты сама по себе.