Глава 41
Я очнулась от резкого запаха дешевого табака и сырости.
Голова гудела так, будто по ней проехались колесом. Я попыталась приподняться, но пол ушел из-под рук, и я снова повалилась на грязные доски. Перед глазами все плыло, но сквозь мутную пелену я разглядела два силуэта. Один — высокий, дородный, с неестественно прямой спиной. Второй — грузный, оплывший, как перестоявшее тесто.
Я моргнула, прогоняя туман, — и узнала их.
Варвара Никитична стояла надо мной, сложив руки на груди, и смотрела с тем выражением брезгливого превосходства, которое я ненавидела в людях больше всего на свете. Рядом с ней, тяжело дыша и сверкая заплывшими глазками, переминалась с ноги на ногу моя дражайшая сводная сестрица Софи.
— Очухалась, дурёха? — голос мачехи больно резанул по ушам. — И где тебя носило, позволь спросить?
Я попыталась сесть, оперлась на локоть, но голова закружилась, и меня повело в сторону.
— Вас это не касается, — выдавила я, стараясь, чтобы собственный голос звучал твердо.
— Не касается? — Варвара Никитична усмехнулась, и в этой усмешке не было ни капли тепла. — Ах, золотце, ещё как касается. Ты думала, что если сбежишь из дома, переоденешься мальчишкой и пристроишься к какому-то проезжему барону, то я тебя не найду?
Сестрица шагнула вперед, тряся подбородками. Глаза её горели злорадством.
— Маменька, я тебе точно говорю, что это она была тем механиком, что крутился рядом с Александром. Я сама видела, как она вышла из душа в коридоре третьего дня. Я сразу узнала её!
Так вот оно что? Значит, это сестрица таки подглядывала за мной. Я вспомнила тот вечер, когда выскользнула из душевой и наткнулась на Семёна. Тогда мне показалось, что в конце коридора мелькнула чья-то тень.
— А ты, я смотрю, похорошела, — продолжала сестрица, оглядывая меня с ног до головы. — Правда, от мужской одежды обычно несёт, как от конюха. Александру, поди, приятно было возить с собой такую кралю?
— Заткнись, коза! — процедила я сквозь зубы.
— Ах, грубиянка! — всплеснула руками мачеха. — Видно, мало тебя пороли в детстве. Ничего, теперь исправим.
Она сделала шаг ко мне, и я инстинктивно попятилась, упершись спиной в стену.
— Тогда самое время отправиться в скит, замаливать грехи, — подытожила Варвара Никитична, и голос её прозвучал как приговор. — В монастыре-то из тебя дурь быстро выбьют. Будешь сидеть тихо, молиться и не рыпаться, пока я не решу твою судьбу. А решишь выкинуть фокус — запру в подвале до самой смерти. Ты у меня надолго запомнишь, как убегать от матери!
— Какая же ты мне мать? — выкрикнула я, чувствуя, как злость прибавляет сил. — Сдается мне, что ты знатная интриганка, охотящаяся за княжеским наследством!
— Ах ты, дрянь! — взвизгнула Варвара Никитична и замахнулась, намереваясь влепить мне пощёчину. — Тот час же отправишься в монастырь!
Но я не стала ждать.
— Ага, разбежалась! — крикнула я, вскочила на ноги и, оттолкнув обеих баб с дороги, что было сил рванула к двери.
Руки дрожали, сердце колотилось, но я успела схватиться за ручку и дёрнуть на себя. Ещё секунда — и я выскочу в коридор, а там, может быть, успею добежать до лестницы…
Но в этот момент дверь резко распахнулась с той стороны — с силой, от которой меня отбросило назад.
Удар. Острая боль. Я осела на пол, вновь оглушённая, и перед глазами снова поплыли тёмные круги.
— Вяжите её, вяжите! — визгливо заверещала сестрица. — Живо, пока не очухалась!
Я попыталась встать, но чьи-то грубые руки уже схватили меня за плечи, прижали к полу. Я брыкалась, кусалась, царапалась — но сила была не на моей стороне. Четверо крепких парней, которых мачеха, видимо, привезла с собой для такого случая, скрутили меня в мгновение ока.
Я почувствовала, как грубая верёвка впивается в запястья, стягивая их до хруста. Потом — ещё один виток вокруг локтей, потом вокруг груди, так что я не могла даже пошевелиться.
— Тащите её в экипаж, — спокойно, даже буднично, приказала мачеха. — И чтоб без глупостей. Если кричать начнёт — кляп в рот и мешком накрыть.
— Слушаюсь, барыня, — прогудел один из громил, и меня рывком поставили на ноги.
Я стояла, связанная по рукам и ногам, с раскалывающейся от боли головой, и с укором смотрела на мачеху. Она улыбалась — той самой сладкой, ядовитой улыбкой, которую я уже успела запомнить.
— Прощай, княжна, — сказала она. — Больше ты от меня не сбежишь.
И меня поволокли к выходу.