Глава 47
Номер придорожной гостиницы пропах сыростью, дешёвым табаком и жжёным маслом от керосиновой лампы. Обои в ржавых разводах пузырились от влаги, а половицы скрипели под каждым шагом, будто жаловались на свою горькую судьбу.
Варвара Никитична меряла комнату широкими шагами, от окна к двери и обратно. Её платье из тёмно-бордового бархата шуршало по полу, волоча за собой лёгкий шлейф пыли. Руки она держала сцепленными за спиной, и пальцы то сжимались в кулаки, то расслаблялись — единственный знак того, что внутри неё бурлило нетерпение.
Софья сидела на продавленном стуле в углу, поджав под себя толстые ноги, и смотрела на мать с воодушевлением. Её пухлое лицо раскраснелось от духоты, а глаза блестели, как у кошки, заметившей жирного голубя.
— Половину дела мы сделали, — произнесла Варвара Никитична, останавливаясь у окна и глядя на залитый полной луной двор. — Закрыли Арину в монастыре. Теперь всё приданое твоё, Софьюшка.
— Моё? — дочка подалась вперёд, и стул жалобно скрипнул под её весом.
— Твоё, твоё, глупенькая. — Женщина обернулась, и на её губах заиграла тонкая, хищная улыбка. — Камни, земли, капиталы князя Воронцова — всё достанется тебе, как только девчонка подпишет отречение… Но до этого она не должна выбраться.
— А она не выберется, маменька? — забеспокоилась девица. — Она же шустрая. Помните, как она от нас удрала?
— Помню. — Варвара Никитична поморщилась. — Именно потому я и не полагаюсь на монастырские стены. Мы сами должны позаботиться, чтобы всё прошло гладко.
Она снова заходила по комнате, и её шаги звучали тяжело и уверенно.
— Но одно дело — приданое. Другое — сам барон, — продолжила она, понизив голос до доверительного шёпота. — Ты думаешь, я только об Арине пекусь? Нет, доченька. Александр Устинов — вот кто меня беспокоит. Если он выиграет гонку, то станет героем, которого все будут носить на руках. Это будет означать, что он выиграет пари и не станет жениться по указке брата.
Софья нахмурилась, пытаясь осмыслить слова матери. Её маленькие глазки забегали.
Варвара Никитична подошла к столу, налила себе мутноватой воды из графина и отпила глоток, не поморщившись.
— Завтра автопробег продолжится в лучшем случае после обеда. — Она поставила стакан, и тот звонко стукнул по дереву. — Пока суть да дело, соорудят переправу через эту дурацкую речку. А потом им предстоит идти до следующей станции. Это ещё один день пути. А значит — будет ещё одна остановка на ночь.
Она повернулась к дочери, и в сумеречном свете лампы её лицо казалось таким злобным, что девицу аж передернуло.
— Вот тогда и наступит наше время.
Софья подпрыгнула на стуле, и тот снова жалобно скрипнул. Глаза её загорелись.
— И что мы сделаем, маменька?
Варвара Никитична улыбнулась — медленно, со вкусом. Подошла к дочери, положила пухлую руку на её плечо и сжала пальцы.
— Узнаешь, чуть позже. Пока скажу одно: у барона Устинова есть слабое место. И это не его «Мерседес» и не его самоуверенность.
— А что?
— Его гордость и честь, — ответила мадам, и её глаза хищно блеснули. — Мы ударим туда, где он не ждёт. И он либо свернёт с трассы, либо потеряет всё, к чему стремился.
Она отпустила плечо дочери и снова подошла к окну. На дворе уже было совсем темно, и где-то вдали слышался стук колёс подъезжающего экипажа.
— А теперь иди, Софьюшка. Мне нужно подумать.
Дочка проворно, насколько позволяла её комплекция, поднялась со стула и направилась к двери. У самых косяков остановилась и обернулась.
— Маменька? А если Арина убежит из монастыря?
Варвара Никитична не обернулась. Только пальцы её, лежащие на подоконнике, чуть заметно дрогнули.
— Не убежит, — ответила она тихо, но твёрдо. — Я об этом позаботилась. Там одна из послушниц — наша. Она следит за ней. И если Арина попробует сбежать, у нас будет время узнать об этом раньше, чем она сделает хотя бы шаг.
Девица удовлетворённо кивнула и выскользнула за дверь, прикрыв её за собой.
Варвара Никитична осталась одна.
Она смотрела на тёмное небо за окном и медленно улыбалась.
«Ну что, Устинов, — думала она, — ты даже не представляешь, во что ввязался. Но скоро придет и твой час».