Глава 69

Столица встретила меня шумом, бензинной гарью и бесконечным цоканьем копыт по булыжной мостовой. Я стояла у ворот имперских гаражей, сжимая в руках рекомендательное письмо от Игната Берестова, и чувствовала, как бешено колотится сердце.

— Вы кто такая? — спросил меня усатый дядька в промасленной куртке, выглядывая из ворот.

— Арина Федоровна Воронцова, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я по поводу должности педагога по вождению.

Он окинул меня скептическим взглядом, задержался на юбке, на перчатках, на шляпке с вуалью.

— Педагога? — переспросил он с таким видом, будто я предложила ему научить медведя вальсировать.

— Именно, — сказала я и, не дожидаясь ответа, шагнула внутрь. Запах масла и бензина ударил в нос, и показался мне самым родным запахом на свете. — Покажите мне гараж, и я докажу, что умею.

Через два часа я стояла по пояс под капотом «Руссо-Балта», с закатанными рукавами блузки и с перемазанной маслом щекой, а вокруг меня толпились шоферы, которые уже не скептически хмыкали, а уважительно переглядывались.

— Она карбюратор разобрала за семь минут, — шептал кто-то. — И собрала без единой лишней детали.

Я улыбалась, не отрываясь от работы. Счастье разливалось по венам, тёплое и пьянящее, как первый глоток воздуха после долгого пребывания под водой.

Елизавета Петровна появилась на обучении через три дня, как и обещала.

— Боже, Арина, ты выглядишь такой счастливой! — воскликнула она.

— Я и есть счастливая, — ответила я, обнимая её.

Она оказалась прилежной ученицей. Более того — она оказалась прирождённым водителем. В первый же день освоила сцепление, на второй — уверенно трогалась с места, на третий — уже обгоняла ломовые телеги, к ужасу извозчиков, которые крестились, когда её машина проносилась мимо.

— Арина, а можно ли ехать быстрее? — спрашивала она, сияя.

— Елизавета Петровна, мы и так едем со скоростью двадцать пять вёрст в час! — отвечала я, вцепившись в поручень.

— Маловато, — вздыхала она. — Давайте попробуем тридцать?

Я смеялась и чувствовала, что счастлива. По-настоящему, глубоко, до самой последней клеточки тела.

Игнат Берестов заглядывал в гараж почти каждый вечер. Он входил, снимал кепку, оглядывал меня, потом машину, которую мне выделили для обучения.

— Арина Федоровна, — говорил он с лёгкой улыбкой, — вы опять разобрали двигатель до последнего винтика?

— Он стучал, — отвечала я, не отрываясь от работы. — Я не могла оставить его стучать.

Игнат качал головой, закатывал рукава и садился рядом. Мы работали молча, изредка перекидываясь фразами. Он подавал мне ключи, держал гайки, освещал фонарём тёмные углы под капотом. И в этих молчаливых движениях было что-то уютное, домашнее, правильное.

— Вы знаете, Арина Федоровна, — сказал он однажды, когда мы чинили пробитую камеру, — я сначала думал, что вы капризная барышня, которая ищет приключений на одно место. А теперь вижу, что вы — настоящий механик. С душой.

Я подняла голову, вытирая рукой лоб, оставляя масляную полосу.

— Спасибо, Игнат Ильич. Для меня это лучший комплимент.

Он усмехнулся и протянул мне новый патрубок.

— Тогда давайте доделаем. А то завтра вашим дамам ехать будет не на чем.

А потом в столицу вернулся Дмитрий Ильич.

Елизавета Петровна встречала его на вокзале, сияющая, в новом дорожном костюме, с перчатками в руках. Я тихонечко стояла рядом, гордясь своей первой ученицей.

— Дорогой, — сказала она, целуя его в щёку, — я тебя сейчас прокачу. С ветерком.

Он посмотрел на неё с надеждой и тревогой одновременно.

— Лизонька, ты уверена, что…

— Абсолютно, — перебила она и повела его к автомобилю.

Елизавета Петровна села за руль, поправила вуаль, завела двигатель. Дмитрий Ильич устроился рядом, осторожно взялся за поручень. Она тронулась плавно, уверенно, и я мысленно поаплодировала ей.

Мы проехали квартал, развернулись и покатили обратно. И тут — я сама не поняла, как это произошло, — Елизавета Петровна решила, что «ветерка» явно недостаточно. Она прибавила газу. Машина рванула вперёд, подпрыгивая на булыжной мостовой. Дмитрий Ильич вцепился в поручень с такой силой, что костяшки пальцев побелели, а шляпа съехала набок.

— Лизонька! — крикнул он, но ветер унёс его слова.

Она только рассмеялась и прибавила ещё.

Когда машина остановилась, Дмитрий Ильич выходил из авто медленно, как человек, только что переживший землетрясение. Лицо его было зелёного оттенка, а руки дрожали.

— Ну как? — спросила Елизавета Петровна, сияя. — Понравилось?

Он дико посмотрел на неё, не говоря ни слова.

— Дорогая, — сказал он, наконец, — я люблю тебя. Но в следующий раз, когда тебе захочется покататься с ветерком, я, пожалуй, предпочту остаться дома и выпить чаю.

Елизавета Петровна вздохнула и повернулась ко мне.

— Арина, он не понимает всей прелести скорости, — сказала она с искренним сожалением. — Ты будешь моим пассажиром?

Я мило улыбнулась.

— Всегда, — утвердительно сказала я. — Куда поедем?

Она рассмеялась, завела двигатель, и мы умчались по набережной, оставив Дмитрия Ильича стоять на тротуаре — бледного, ошеломлённого, но, кажется, втайне гордящегося своей женой.