Глава 71

Я стояла посреди гаража и не верила своим ушам. Игнат, вытирая руки ветошью, смотрел на меня с той своей редкой улыбкой, которая появлялась у него только в моменты настоящего торжества.

— Утверждена, — повторил он. — Ты едешь с нами в Вену. В составе команды.

— Я? — переспросила я, чувствуя, как сердце собралось выскочить из груди, а ноги сами собой пуститься в пляс. — Но я же…

— Ты — лучший механик, который у нас есть, — перебил он. — И я сказал об этом начальству. Они согласились. Поедешь как технический специалист команды.

Я хотела что-то сказать, но вместо этого просто рассмеялась — громко, радостно, на весь гараж. Игнат покачал головой, но улыбка его стала ещё шире.

— Только, Арина Федоровна, — добавил он, — работы у нас теперь будет — непочатый край. Три машины, три водителя, и каждую нужно подогнать под руку.

— Я готова, — ответила я, закатывая рукава. — С чего начнём?

Следующие полторы недели пролетели как один день. Я отложила на время свои уроки вождения для барышень, и занялась подготовкой к предстоящей поездке.

Мы вставали затемно, заканчивали за полночь. Я жила в гараже, кажется, больше, чем в своей квартире на набережной. Каждая машина имела свой характер, свои капризы, свои секреты. Первый «Руссо-Балт» — норовистый, с тугим рулём и капризным сцеплением. Второй — плавный, мягкий, но с норовом на высоких оборотах. Третий — мой любимец, юркий, быстрый, отзывчивый, как хорошая лошадь.

Пётр Суворов, назначенный водителем на первый автомобиль, приходил в гараж каждый день, садился за руль, пробовал, морщился, говорил «туже руль», и я крутила, подтягивала, регулировала. Александр Устинов молча садился во второй, делал круг, возвращался, говорил «мягче подвеску» — и я меняла пружины. Игнат, как третий водитель, сам настраивал свой автомобиль, и мы с ним иногда спорили до хрипоты, но всегда находили общий язык.

Однажды, когда я возилась с карбюратором первого «Руссо-Балта», Пётр подошёл ко мне, остановился рядом и оглядел меня с головы до ног. Я чувствовала его взгляд на своих волосах — они отросли за последние месяцы, и теперь я собирала их в низкий хвост, который вечно норовил выбиться из-под кепки.

— Арина Федоровна, — сказал он с усмешкой, — а ведь я помню вас совсем другой. Когда до меня дошли слухи, что механик Михаил — на самом деле девчонка, я не поверил. Решил, что меня пытаются разыграть.

Я подняла голову, вытирая рукой лоб, оставляя масляную полосу.

— И что же вы подумали, когда убедились, что это правда? — спросила я.

Пётр рассмеялся — громко, заразительно, как умел только он.

— Я подумал, что мир, оказывается, полон чудес, — сказал он. — И что мне очень повезло работать с такой женщиной, как вы. Международные гонки в Вене — это серьёзно. И я рад, что в нашей команде будет человек, который знает каждую гайку в этих машинах лучше, чем я знаю свою ладонь.

Я почувствовала, как тепло разливается по щекам.

— Спасибо, Пётр Ильич, — сказала я тихо. — Для меня это много значит.

Он кивнул, похлопал по крылу машины и ушёл, насвистывая что-то весёлое. А я осталась стоять, чувствуя, как счастье распирает грудь.

Но были и другие моменты. Я часто ловила на себе взгляд Александра — задумчивый, долгий, с каким-то странным выражением, которое я не могла расшифровать. Он смотрел на меня, когда я склонялась над двигателем, когда смеялась с Игнатом, когда спорила с Петром о настройках подвески. Я чувствовала этот взгляд кожей, спиной, затылком.

И каждый раз, когда я его ловила, внутри что-то сжималось. Тёплое, болезненное, знакомое. Но я гнала это чувство прочь, как гонят назойливую муху. Я не позволяла себе думать о том, что могло бы быть. О том, что было. О том, что осталось где-то там, в прошлом, когда я отказала ему.

— Арина, ты чего замерла? — окликнул меня Игнат из-под соседней машины. — Карбюратор сам себя не настроит.

Я встряхнулась, прогоняя лишние мысли, и снова нырнула под капот.

— Уже работаю, — ответила я. — Просто думала о Вене.

— О Вене? — переспросил он, вылезая из-под машины. — А я вот думаю о том, как наши машины поведут себя на горных серпантинах. Это тебе не петербургские проспекты.

Я усмехнулась.

— Игнат Ильич, вы же сами говорили, что мы готовим их на совесть. Значит, и серпантины им будут нипочём.

Он хмыкнул, но в глазах его я увидела то самое одобрение, которое значило больше любых слов.

Вечером, когда гараж опустел, я осталась одна. Сидела на ящике из-под инструментов, смотрела на три машины в ряд — красавицы, гордость команды. Завтра последняя проверка, послезавтра — погрузка, и через четыре дня мы будем в Вене.

Я погладила крыло ближайшего автомобиля, чувствуя под пальцами прохладный металл.

— Ну что ж, — сказала я шёпотом, — покажем им, на что способны петербургские механики.

Где-то за окном прокричал извозчик, прогрохотала пролётка. А я сидела в гараже, пахнущая маслом и бензином, и чувствовала себя практически самой счастливой женщиной в мире.