ГЛАВА 14. Падение

Баратов заметил, что с некоторых пор Елена после работы не сразу отправляется домой, а задерживается на какое-то время – полчаса, час, а иногда и больше – на станции международного экспресса «Андертайм». Экспрессы, медленно стучавшие колёсами от одного города до другого, казались Баратову архаичным и малопригодным для современной жизни транспортом. Этаким атавизмом истории. Диме никогда не было жалко этих многотонных монстров, не эргономично расходующих топливо и металл. По большому счёту он вообще никогда не задумывался о тех предметах и эпохах, которые история просеивает через своё сито и выкидывает на помойку. Баратова интересовало только то, что ждёт впереди. Никогда – до того момента, когда он увидел несоразмерно хрупкую фигурку на фоне грохочущего многотонного стального чудовища, несущегося мимо. Волосы Елены развевал ветер, и он же норовил утащить полы короткого бежевого пальто, абсолютно неуместного под дождём. Елена приходила сюда уже вторую неделю, и, если поначалу Баратов ещё считал это блажью, постепенно странное место для прогулок начинало занимать в голове Димы всё большее место. Когда сидя на деловой встрече, он сломал надвое карандаш, который долго крутил в руках, и понял, что уже минут десять думает о том, кого ждёт Елена на этой станции и как могла умудриться сообщить кому-то о своём местонахождении в обход охраны, Баратов понял, что пора вмешаться. Теперь он стоял под мелким и серым, как всё вокруг, дождём и смотрел на стройную фигурку, которую ветер колыхал так же сильно, как мог бы колыхать стебель одуванчика. Нет, Елена не походила на того, кто кого-то ждёт. Начать хотя бы с того, что она стояла на перроне с отбывающими поездами, а не с теми, что прибывали в Москву. Она не выглядела ни ожидающей, ни радостно предвкушающей встречу, ни даже напуганной тем, что её могут застать. И всё же не была это и та Краевская, которую Баратов видел каждое утро у себя в приёмной. И даже та Елена, которая под покровом темноты приходила по приказу в его апартаменты, как наложница в шатёр к какому-то султану древности. Елена тут была… Баратов затруднялся назвать это одним словом. Пожалуй, Елена тут была – живой. И от этого под сердцем у Димы неприятно кололо, потому что рядом с ним Елена такой не была никогда. Она ходила по перрону туда-сюда, задумчиво заглядывая в окна вагонов, будто рассчитывала увидеть там чужую, оставленную жизнь – так же как Баратов сейчас подглядывал за её собственной. Волосы Елены намокли. Руки были спрятаны глубоко в карманах. Чем больше проходило времени, тем чаще Елена притоптывала, разгоняя кровь в ногах. Баратов не заметил, как прошли сорок минут. Он мог бы смотреть на эту настоящую Елену вечно. *** Минул почти месяц с тех пор, как Елена впервые добровольно отдалась Баратову. Дима был нежен до безумия, ни разу не причинил ей и тени боли, будто боялся сломать неловким прикосновением. Елена не знала, нравится ей это или нет. Первый раз – первый настоящий раз, когда она смотрела на огни ночного города, а Дима двигался в ней, сладостно медленно наполняя собой без остатка – был восхитителен. Елена почти смогла поверить, что всё, что происходит с ними – настоящее, но пробуждение оказалось тем более жёстким – она проснулась в одиночестве, и вторая половина постели была не тронута. Баратов исчез. А утром, проходя мимо неё, привычно задержался и произнёс: – Доброе утро, госпожа Краевская. На стол легла маленькая коробочка с драгоценной брошью. Елена с трудом нашла силы ответить ровно и холодно. – Благодарю. Она привычно спрятала предмет в стол и подумала, что именно эту вещицу она не наденет никогда. А дальше дни покатились привычной чередой. Единственное, что изменилось – больше ей не давали бумажной работы. Дважды Баратов вызывал её к себе, чтобы обсудить те самые графики, в которых Елена по-прежнему ничего не понимала. Баратов хмурился и явно оставался недоволен. Несколько раз он брал Елену на переговоры, и к этому Краевская тоже начала привыкать. Она понемногу запоминала имена и отрасли, которыми занимались их партнеры, и уже могла отвечать на некоторые запросы без консультации с Шуваловым. В пентхаус Баратов её вызывал нечасто и, несмотря на всю трепетность, с которой относился к ней Дима в этих случаях, больше не было ни того упоительного полёта, ни оглушающего чувства опасности. И к этому Елена тоже начала привыкать. В конце концов, в отсутствие приёмов, где она особенно остро ощущала своё положение при Баратове, всё происходящее было вполне терпимо. Назойливое требование не заводить контактов на стороне тоже не причиняло Елене особых неудобств – она в принципе не стремилась к контактам, и тем более не имела ни возможности, ни желания заводить их в чужом городе в краткие часы отдыха после утомительной ежедневной работы. Впрочем, сидеть дома ей тоже начало надоедать. У неё не было книг, к которым она привыкла на Париже, а простое просиживание перед телевизором вводило её в тот ступор, в котором мысли лезли в голову сами, и остановить их было уже невозможно. Тут уже она полностью осознавала всю безысходность своего положения, и мучительное желание прекратить всё разом становилось невыносимым. В такие минуты Елена набирала номер Тани и долго сидела, просто глядя, как он отображается на экранчике мобильного – именно в такие минуты звонить сестре было нельзя. Спустя неделю после их первого секса с Баратовым Елена увидела по дороге домой здание вокзала. Архаичное и массивное – оно странно смотрелось на фоне стали и стекла окружавших его небоскрёбов. Автомобиль скользнул мимо, а Елена долго ещё смотрела назад, на серые колонны и венчавшие их лавровые венки. На следующий день она уже знала, когда стоит ждать встречи с этой странной серой махиной, и заранее смотрела в окно. Здание было почти пустым, всего пара автомобилей была припаркована на стоянке перед ним. Елену всегда отвозила домой служебная машина с шофёром, иначе она остановилась бы и вышла осмотреть этот загадочный и притягательный огрызок прошлого изнутри. Она не была уверена, что ей позволены подобные вольности, и что шофёр станет подчиняться её приказам, а не оставленным Баратовым инструкциям, поэтому ещё три дня просто ловила недолгий миг, когда здание проносилось мимо, а когда оно исчезало позади, снова погружалась в свою привычную серую дрёму. На шестой день Елена решилась. Она тронула водителя за плечо и попросила остановить. Мужчина средних лет, – имени его Елена не знала – который возил её каждый день, удивлённым не выглядел. Видимо, инструкций всё же не было, и автомобиль остановился на парковке. Елена вышла и долго бродила среди колонн. Для первого раза этого ей было достаточно. Прошло ещё три дня, прежде чем Краевской надоело осматривать само здание, и она решилась выйти на перрон. До этого её останавливали не столько запреты Баратова, сколько собственная неуверенность в готовности осваивать новую территорию. Теперь же она внезапно почувствовала себя будто бы вернувшейся домой. В небольшом старинном городке, где она росла вместе с отцом, не было аэропорта. А вот вокзал был. Почти такое же здание, разве что немного менее вычурное, и перрон, похожий на этот как близнец. Елена долго бродила вдоль платформ, изучала расписание и рассматривала экспрессы, едва ли не здороваясь с каждым за руку. Впервые за долгое время она поняла, что улыбается. Елена никогда бы не подумала, что будет так скучать по тихом отцовскому поместью, когда окажется в другой стране. Здесь всё было похожим и в то же время другим. Будто сам воздух пах иначе, а небо имело иной оттенок. На вокзале всё было так же. Запахи чужих городов и разных стран мешались здесь друг с другом, как, должно быть, и в любом городе, где был такой же вокзал. Стальные ленты рельс вонзались в горизонт и таяли в осеннем тумане. Картина того, как составы медленно исчезают вдалеке, зачаровывала. Но было ещё кое-что. Елена поняла это на четвёртый день. Если встать правильно, около самого зеркала на краю платформы, можно было ощутить ветер от проносящегося мимо поезда. А если к тому же закрыть глаза, можно было ощутить само его движение, будто поезд нёсся не мимо тебя – а на тебя. Это было упоительно и сладко. Она словно бы обманывала саму жизнь. День за днём Елена приходила на перрон, теперь уже не только для того, чтобы соприкоснуться с прошлым – но и затем, чтобы вновь ощутить это чувство, от которого сердце билось сильней и сильней, пока не уставало и не замирало почти до конца. Тогда Елена шла спать и не думала перед сном, не просыпалась по ночам, не вспоминала ни о Карлайле, ни о Баратове. *** Она в очередной раз закрыла глаза. Ветер трепал её волосы, шарф и пальто. Елена чуть развела в стороны спрятанные в карманах руки и глубоко вдохнула летящий навстречу ветер. Она поняла, что что-то пошло не так, когда вместо шелестящего свиста скользящих по рельсам колёс услышала оглушающий гудок совсем рядом. Елена открыла глаза и поняла, что в самом деле падает. До поезда оставалась всего пара метров. Она попыталась отпрыгнуть, но нога лишь скользнула по дождевой воде на асфальте и подвернулась. Поезд приближался с неимоверной скоростью, и это чувство удара, о котором она мечтала, стало реальным, как никогда. Сначала боль вспыхнула в руке, затем в затылке. Она ожидала, что боли будет больше – но та оказалась совсем не сильной и не долгой. Где-то вдали, будто сквозь плотную ткань, обложившую уши, послышался отборный мат, какого Елена не знала. Её тряхнуло, и Елена разочарованно подумала, что даже теперь ей не дадут умереть спокойно. – Ты дура, Краевская! – услышала она разъяренный голос у самого уха, и голос этот вряд ли принадлежал ангелу. – Ты совсем свихнулась? Елена открыла глаза и резко выдохнула. Над ней было серое низкое небо осенней Астории, а на фоне неба – полные ярости чёрные глаза всего в нескольких сантиметрах от её лица. Баратов выдал ещё одну череду отборного мата, а затем поднёс к её глазам руку с растопыренными пальцами. – Сколько пальцев? – Десять, – буркнула Елена и попыталась встать. Баратов чуть отодвинулся, давая ей немного пространства. Затем потянул на себя её руку и пристально осмотрел. Елена тоже взглянула на собственную ладонь – кожа на тыльной стороне была содрана, но больше никаких повреждений она не заметила. – Идиотка, – бросил Дима и, скинув шёлковый шарф, принялся обматывать кисть. Там, где ткань касалась обнажённой раны, тут же проснулась боль, и Елена попыталась отобрать руку, но Баратов держал крепко. – Что это было? – спросила она, подняв на Елену мрачный взгляд. Та и сама не знала, что ответить, и просто пожала плечами. – Если будешь продолжать в том же духе, придётся держать тебя под замком. Только тут Елена заметила двух стоящих поодаль незнакомых телохранителей. Баратов проследил за её взглядом, и тот охранник, на которого упал его взгляд, отступил на шаг назад. – Простите, Дмитрий Сергеевич. Баратов не ответил. Для себя он уже решил, что обоих придётся сменить, но говорить этого вслух раньше времени не хотел. – А кто меня вытащил? – спросила Елена, с недоумением оценивая расстояние до телохранителей. – Святой дух, – буркнул Дима и стал подниматься, стараясь не наступать на вывихнутую ногу. Определённо, такие упражнения были давно уже не для него. – Можешь идти? Елена попыталась встать, но руки были как ватные, так что Баратову пришлось подхватить её за пояс и поднять на ноги. – Могу, – сказала Елена, неуверенно проверяя равновесие, но Дима уже сделал собственные выводы и отпускать её не собирался. – Пошли. – Куда? – Сначала в машину, потом к врачу. Не дожидаясь реакции, Дима подтолкнул Елену к зданию вокзала, и та послушно двинулась в указанном направлении, всё ещё не совсем понимая, что произошло. – А что ты здесь делаешь? – спросила Елена, когда они уже оказались в машине. Баратов собирался огрызнуться, но передумал. – Хотел посмотреть, что здесь делаешь ты. Елена повернулась к Диме, и глаза их на миг встретились, а встретившись, уже не смогли разойтись. Елена сглотнула, таким тяжёлым и давящим был сейчас взгляд Баратова. – Я просто… – она хотела отвести глаза и поняла, что не может. Баратов ждал ответа, это было ясно как день, но Елена не могла просто сказать ему, что ей нравится мысль о том, как она полетит под колеса. Что она в самом деле мечтала, чтобы случилось то, что едва не произошло сегодня. И врать она тоже не могла, потому что эти чёртовы глаза выковыривали её из панциря как улитку из ракушки. – Дима не надо… – пробормотала она, наконец. – Не надо что? Я тебя пальцем не трогаю. Елена поёжилась. «Лучше б уж тронул», – подумала она. – Я не хочу говорить. – Ты кого-то ждала? – Ох! Только не начинай… – Тогда что? – Баратов повернулся к ней всем корпусом, и вид у него был такой, что Елена поняла – одним взглядом дело сейчас не обойдётся. – Просто… просто я люблю поезда, – нащупала она наконец тонкую грань между правдой и ложью. – В нашем городе только такой транспорт и был. Были даже совсем древние, настоящие паровозы. Здесь всё чужое, а там…. На вокзале… Я была как дома… Вот и всё. Я ни с кем не говорила, – добавила она после паузы, – я просто не могу сидеть взаперти всё время. Проклятье, Дима, неужели у тебя нету места, где ты просто любишь бывать? Неужели всегда… должна быть цель?.. – она уже начинала заводиться и хотела было продолжить тираду, когда заметила, что Баратов усмехается. – Что? – спросила Елена зло. – Ничего, – Баратов спрятал улыбку в кулаке. – Просто ты выругалась. Елена подняла брови и чуть покраснела. – Я не хотела. Простите. – Ничего, – Баратов покачал головой. – Ты всё-таки живая. Иногда я в этом сомневаюсь. Елена резко отвернулась к окну. Слова Баратова отозвались секундной болью в груди. Баратов тоже отвернулся, и какое-то время оба молчали. – Не надо в больницу, – сказала Краевская внезапно. Она представила, как чужие незнакомые руки будут ощупывать её, проверяя, всё ли в порядке, и ей стало тошно. Баратов снова посмотрел на неё, изогнув бровь. – Не думаешь же ты, что я сейчас отпущу тебя домой? Елена пожала плечами. – Как хотите. Но не надо к врачу, со мной всё хорошо. – Посмотри на меня. Елена не обернулась. Баратову пришлось сжать её подбородок двумя пальцами и развернуть к себе, заставляя посмотреть в глаза. Что за новая блажь пришла в голову Елене, он понять не мог. – Пожалуйста, – попросила Краевская тихо и попыталась отвести взгляд. От этого тона Баратову стало холодно. Он отпустил узкий подбородок, на прощание нежно скользнув пальцами по щеке Елены, а затем наклонился и опустил перегородку, отделявшую их от водителя. – Езжай, Сергей. Стриженый затылок шофёра качнулся в знаке согласия, и перегородка опять поднялась. Баратов посмотрел на Елену, на удивление неуклюже сжавшуюся в соседнем кресле. «Чего же ты так боишься?» – произнёс Баратов про себя то, что устал уже спрашивать вслух. Он откинулся на спинку кресла и, поймав здоровую руку Елены, крепко сжал обеими руками. Елена не смотрела на него, но руки не отбирала. Через некоторое время автомобиль остановился, давая пассажирам возможность выйти. Баратов открыл собственную дверь, обошёл машину и, открыв противоположную дверцу, протянул руку Елене. Та не сопротивлялась, по прошлому разу запомнив, что только выставит себя неуклюжей дурой. Елена вышла и замерла, оглядываясь по сторонам. – Это не больница, – сказала она, – решил пристрелить меня и оставить здесь труп? – Пристрелить тебя я мог бы и в городе. Вокруг был лес. Мокрый осенний лес. Землю устилала прелая хвоя, а сами деревья уже начали терять цвет. Желтоватыми казались даже сосны, проглядывавшие кое-где между лиственниц и клёнов. – Пойдём, – Баратов легко потянул Елену на себя, внимательно наблюдая, насколько уверенно та будет двигаться. Елена, кажется, в самом деле была в порядке, если не считать руки. Несколько десятков метров они прошли по застланному палой листвой шоссе, полого уходящему вверх, а затем свернули в лес, и Елена увидела, что вдалеке маячат контуры каменной беседки. Высокий бортик из плотно подогнанных белых камней отделял её от обрыва, уходящего далеко вниз. Там, за обрывом, не было ни мегаполиса, ни его огней – только бесконечный желто-зеленый лес, чуть колыхавшийся на ветру и походивший сейчас на гигантскую морскую губку. – Смотри, – Баратов остановился, пропуская Елену вперёд, и чуть обнял её со спины, всерьёз опасаясь, что та снова упадёт. Елена смотрела. Небо уже потемнело, а дождь кончился, и кое-где можно было разглядеть крохотные искорки звёзд. – Красиво, – сказала она. От этого места веяло странным покоем. Как в старой сказке, хотелось просто сесть на краешек камня и уснуть. – Это ещё не всё, – Баратов кивнул на незнакомой Елене прибор, установленный в центре беседки, смутно напоминавший ей подзорную трубу на штативе. – Стой. Не двигайся. И не падай. Хорошо? Елена кивнула, и Баратов отпустил её наконец, чтобы подойти к телескопу. Он покрутил линзы, чуть опустил основу и вернулся к Елене. – Попробуй, – сказал он. Елена приникла одним глазом к основанию трубы. Звёзды теперь казались яркими и крупными, хоть их и застилала белёсая дымка. – В ясную погоду было бы лучше, – добавил Баратов, и Елене почему-то показалось, что тот оправдывается. – Зачем ты привёл меня сюда? – спросила она, отодвигаясь от линзы и снова оборачиваясь к Баратову. – Ты спросила, есть ли место, которое я люблю. Елена замерла на миг, а потом отвернулась, по-новому разглядывая этот лес и эти горы. Баратов кивнул, правильно оценив её взгляд. – Я не часто тут бываю. И это место не настоящее, как и твой вокзал. Когда я был маленьким, у нас дома, рядом с городком, где я вырос, были горы. Настоящие, не такие пологие, как тут. Но обсерватория была совсем такой же, как тут. Когда я был мальчишкой, я каждую ясную ночь прибегал туда, чтобы посмотреть на небо. Я представлял, как когда-нибудь отправлюсь туда, к звёздам, и они будут принадлежать мне. Баратов усмехнулся без особой радости и положил ладони на плечи стоящей к нему спиной Елены, а затем опустил на одно плечо ещё и подбородок. – Теперь я вырос. И всё, что можно пожелать, в самом деле принадлежат мне. Кроме неба. Кроме свободы, о которой я, наверное, на самом деле и мечтал. – Ты же постоянно летаешь куда-то, – сказала Елена, откидывая затылок ему на плечо и разглядывая звёздное небо вот так. – Разве кто-то может тебя удержать? Баратов покачал головой. – Это не то… – сказал он, – Не знаю. Это глупо, и я не скучаю по прошлому. Но сейчас звёзды… будто потеряли свой цвет. Елена вздохнула. Она не сразу решилась сказать. – Мне здесь страшно. Она обхватила себя руками за плечи, и пальцы Баратова тут же переплелись с её пальцами. – Почему? – спросил Баратов растерянно и как-то… разочарованно. – Потому что… Они вечные. Когда я смотрю на них, мне начинает казаться, что и я могу остаться здесь навсегда. Что ничего никогда не поменяется. Баратов усмехнулся ей в плечо. – Поэтому ты любишь поезда? Надеешься, один из них унесёт тебя отсюда? Елена покачала головой и тоже улыбнулась. – Нет… Не надеюсь. Но да, я поэтому люблю поезда. Руки Баратова рванули её куда-то вверх и в сторону, выбивая дыхание из лёгких, а в следующий миг Елена обнаружила, что сидит на каменном парапете. Ладони Димы легли на её щёки, чуть приподнимая и направляя лицо, хотя лицо Баратова и так было слишком близко. Так близко, что Елена снова оказалась в поле таинственного притяжения его глаз. – Тебе так плохо со мной? Так плохо, что ты хочешь сбежать? – Нет… – Елена выдохнула это в оказавшиеся так же близко губы Баратова и уронила лоб ему на плечо, с трудом вырываясь из тисков его рук и магического прицела глаз. – Нет, Дима, нет… Когда я с тобой… Я будто слепну. Я вижу только тебя, и мне хорошо, так хорошо, как не было даже в детстве. Но… Я не знаю. Когда ты уходишь… – Я понимаю. Елена резко вскинула голову. Секунду они смотрели друг на друга, а потом Елена потянулась к губам Димы, впилась в них жадно, будто умирающий от жажды в бурдюк с водой. Она пила, пила и пила, и Дима отдавал ей свою силу, наполняя до краёв. Руки Баратова скользнули по её плечам, затем по груди, забираясь под расстёгнутое пальто и выискивая лазейку ещё глубже. – Ты хочешь здесь? – выдохнула Елена, чуть отстраняясь, и руки Димы замерли. Баратов покачал головой. – Ты права. Не надо. Он смотрел в глаза Елены и не мог понять, хочет ли та продолжения или боится его. – Елена… – он убрал руки из-под пальто девушки и снова опустил их Елене на плечи, – не знаю, поверишь ли ты, но мне так же плохо без тебя. Мне страшно подумать, что ты можешь уйти. Дело даже не в сексе – хотя я хочу тебя, чёрт, ты не представляешь, как я тебя хочу. Но даже если ты просто рядом… ты делаешь мои звёзды ярче. Дима отвернулся – наверное в первый раз он первым прервал контакт их глаз. Он долго смотрел на лес, почти целиком затерявшийся во тьме. – Если бы я знал, что так будет… – добавил он и окончательно замолк.