ГЛАВА 25. Подарки

Дима осознал, что у него нету работы двадцать четвёртого декабря. Новогоднее безделье никогда не вызывало у него особого энтузиазма, и тем более не принесло оно радости теперь. В углу спальни пентхауса стоял подарок, завернутый в чёрную бумагу, но дарить его было некому. Стопка бумаг закончилась, а биржевые маклеры молчали. Баратов встал и подошёл к окну. Ему показалось, что на стекле ещё видны следы тонких пальцев Елены. Здесь они были по-настоящему вместе в первый раз. Дима провёл кончиками пальцев по стеклу, будто надеясь, что сможет соприкоснуться с той, кого рядом уже не было. А затем сжал ладонь в кулак и ударил по стеклу. Боль душила лучше любой верёвки. Он почти поверил Елене. Это хрупкое существо стало для него едва ли не дороже всех, кого он когда-то знал. Он сходил с ума и с каждым днём всё меньше узнавал себя, потому что рядом с Еленой невозможно было быть жёстким, как он привык. Её хотелось обнимать. Её хотелось утешать. Казалось, стоит причинить ей боль – и она разобьётся как та чёртова фарфоровая статуэтка. То, что Елена оказалась подделкой, не укладывалось в голове. Она всегда казалась такой чистой, такой невинной… и у Димы неизменно создавалось ощущение, что Елена только его. Разве могли чужие руки прикоснуться к этой чистой гладкой коже… Разве могли чьи-то губы касаться этих неумелых, но таких отзывчивых губ… Могли. И Елена скрывала это. Вот она тайна, которую Дима так хотел узнать – теперь он уже жалел о своём любопытстве. Их в самом деле связывал только контракт – хотя Баратов не мог представить, как можно так трогательно и нежно отвечать на ласки по контракту. Ни одна из его шлюх не умела этого. Что ж…. Елена оказалась настоящей профессионалкой. В сущности, это была уже не первая попытка подобраться к его деньгам через постель. Дима машинально достал телефон, как делал это всегда, когда мысли его обращались к Елене, и поймал себя на том, что ищет в приложениях камеру. Баратов рыкнул и отшвырнул трубку в сторону. Видеть Елену он не хотел абсолютно точно. Дима сделал пару звонков, но трубки никто не брал – даже Шувалов, видимо, уже решил, что начались праздники. Можно было позвонить Дезире, но почему-то её в последнее время слышать не хотелось абсолютно. До того, как появилась Елена, Дейзи была постоянно ноющей занозой в сердце. Хотелось задеть её хотя бы чем-то, и он сдуру решил, что Елена может стать отличным способом отыграться. Если бы не эта глупость… Впрочем, вряд ли это изменило бы тот факт, что Елена оказалась профессиональной содержанкой. Дима с внезапной ясностью вспомнил слова, которые Елена сказала ему полгода назад на борту самолёта: «У меня и раньше были такие предложения». Тогда Дима не придал этому значения, потому что и сам не сомневался – Елена может продавать себя. Теперь всё выглядело и звучало по-иному. Он сам не знал, когда позволил себе поверить, что Елене нужно что-то кроме денег – и сам должен был знать, как опасно доверять таким красивым игрушкам. Впрочем, даже так Дима не хотел её отпускать. Пусть за деньги – разве он не имеет право покупать удовольствие за деньги? Только нужно было сначала смириться с мыслью о том, что ничего кроме тела ему не достанется. Дима в который раз скрипнул зубами и подошёл к чёрной упаковке. Вскрывать её он не собирался, только взял в руки два билета на поезд, лежавшие сверху. Он знал, что Елена любит поезда, и подумал, что ей может понравиться увидеть Францию вот так – из окна вагона. Путешествие заняло бы гораздо больше времени, чем простой перелёт, но она стала бы для них частью отдыха, не говоря уже о том, что вряд ли кто-то додумался бы искать их в таком месте. Всё ещё не поздно было исправить. По крайней мере, он мог попытаться обмануть себя и снова пустить Елену в свою постель. Дима швырнул билеты на кровать и отвернулся. Этого было мало. Неизмеримо мало даже в сравнении с тем, что уже было у них совсем недавно, и в тысячу раз меньше, чем Дима хотел. Елена нужна была ему целиком. Он должен был войти в неё и погрузиться на самое дно, увидеть мир её глазами и стать с ней одним целым. Меньшее не имело смысла. Взгляд Димы упал на синюю тетрадь, лежащую на тумбочке. Елена давно уже не приходила сюда, и Дима не боялся оставлять такие вещи на поверхности. Баратов отвёл взгляд. Не хватало ещё сейчас касаться её личных вещей. Он сжал кулак, пересёк комнату и снова уставился в окно. Взгляд его упал на синюю змею реки, ползущую через город, и Дима понял, что пытается отыскать среди прибрежных зданий небольшой домик с множеством башенок. Он знал, что дом видно отсюда, но именно сейчас, возможно из-за царившей темноты, не мог его найти. Дима закрыл глаза. Это не помогло. Он подошёл к тумбочке и брезгливо, будто ящерицу, взял в руки синюю тетрадь. Прошёл в кабинет и положил её перед собой. Включил лампу и раскрыл тетрадь на первой странице. Тетрадь была толстой, но, к удивлению Баратова, первая запись датировалась тем самым годом, когда Елена ушла из университета. Дима задумался, вспоминая, когда именно это произошло – середина первого семестра. Кажется, октябрь. Он посмотрел на дату. Первая запись тоже датировалась октябрём. Дима облизнул губы. Сердце гулко ухнуло в груди. «17 октября. Госпожа Уотсон считает, что этот дневник поможет мне прийти в себя. Очень смешно. А я хочу приходить в себя? Не думаю. Но она собирается проверять, веду ли я записи, так почему бы и нет». «18 октября. Ещё один серый убогий день. Такой же, как все мои дни. Как хорошо, что я больше не чувствую ничего. Привет, миссис Уотсон». «19 октября Отцу стало хуже. Видимо, это из-за меня. Странно, но мне всё равно». 20 октября. Госпожа Уотсон считает, что записи должны быть более подробными. Просто замечательно. Мне, видимо, следует описывать, как я чищу зубы и принимаю душ – потому что больше в моей жизни не происходит ничего. 21 октября. Сказала об этом госпоже Уотсон и она дала мне целый список, по которому я должна писать. Итак… 1. Моё самочувствие. Не чувствую ничего. 2. Моё настроение. Аналогично. 3. Погода. Серая и пустая. Не хочется смотреть в окно. 4. Важные события. Элиот забыл положить в овсянку сахар. 5. Мои сны. Проклятье. Это и так ясно. Мне снился он. Такое чувство, что он будет сниться мне всю мою жизнь. Не понимаю, почему я должна видеть его еще и во сне, как будто мне мало того, что я думаю о нём целыми днями. Ненавижу его. Но кого это волнует? Плевать. Точно не меня. 6. Чего я хочу? Сдохнуть. Дима поднял глаза от бумаги и сделал глубокий вдох. Почему-то он отлично представил себе, кто кроется за этим таинственным «он». Этот «он» снился Елене и теперь. В их общей постели Краевская шептала имя Эдвард, но Баратов старался убедить себя, что у такого может быть тысяча причин. Пока чёртов Эдвард не встал перед ним наяву и не объяснил всё. Дима заставил себя успокоиться и опустил глаза к дневнику ещё раз. Записи были однообразными. Елена изо дня в день двигалась по списку, предложенному неведомой Уотсон – возможно, её психотерапевтом, иначе с чего бы ей проверять дневник? Странно, что в сложившейся ситуации Юрий Краевский или сама Елена нашли время и средства, чтобы обратиться к психологу по поводу несчастной девичьей любви. Неужели эту семейку снобов так поразил тот факт, что наследница вступила в отношения с мужчиной? Вполне в духе сумасшедших, которые продолжают мнить себя аристократией. Дима пролистал несколько сухих однообразных страниц, прежде чем взгляд его остановился на записи, около которой не было обычной нумерации. «Не могу спать. Когда не могу спать – это ещё хуже, чем когда засыпаю. Во сне я просто чувствую его прикосновения, чувствую толчки, обжигающую боль и страх. Но это всё без единой мысли. Сплошной непроницаемый ужас. Когда не сплю – темнота будто тянет ко мне свои руки. Его руки. Я всё равно чувствую эти прикосновения, но всё понимаю и всё время думаю – как такое могло случиться со мной? Почему я? Почему такое не случается с другими? И как мне жить теперь, зная, что я… Что…» Последние слова были зачёркнуты несколько раз, а затем подчерк снова становился почти ровным. «Вы добились своего, миссис Уотсон. Вы вывернули меня наизнанку. Радуйтесь. Теперь я ненавижу и вас. Боже, как же я ненавижу всех вас…» Дима снова глубоко вдохнул. Так не вспоминают любовников. По крайней мере тех, кого любили. Но это лишь доказывало, что Елена спала с ним не из-за любви. Значит, деньги. Как и теперь. Дима пролистал ещё несколько страниц, исписанных ровным убористым почерком, и вновь остановился на записи, выведенной особенно тщательно. Она была больше других, и здесь тоже не было цифр. «Вы хотите, чтобы я описала то, что я чувствовала, миссис Уотсон? Почему вам так нравится рвать меня на части? Вы думаете писать, зная, что вы будете это читать – легче, чем говорить? Я ненавижу вас. Это я чувствую сейчас. А теперь о том, что вы так хотите узнать. Когда его руки легли на мои бёдра, я чувствовала тошноту. Представьте, что вас касается змея. Или нет – представьте, что по вашей коже бежит паук. Вы пытаетесь его согнать, но не можете, потому что он семенит ножками слишком быстро. Так и его руки. Сколько бы я не отталкивала их, они возвращались снова. А дальше… Дальше я чувствовала ненависть к себе. Потому что никогда не думала о том, что мне придётся по-настоящему себя защищать. Потому что пустила его в свою комнату. Потому что осталась с ним наедине. Потому что я идиотка. Тысячу раз идиотка. Я позволила ему оказаться так близко, так близко, что оказалась полностью в его власти. Ещё я ненавидела его. Ненавидела за то, что он казался мне другом. Ненавидела за то, что я подпустила его… Я повторяюсь? Но что поделать, так это и было. Одни и те же мысли всё крутились и крутились в голове, пока он рвал мою одежду. Когда он наклонил меня над столом, и его пальцы прошлись между… Там. Я надеюсь, госпожа, Уотсон, вы обойдётесь хотя бы без этих деталей, потому что меня и сейчас тошнит, когда я вспоминаю об этом. Он был внутри. Жёсткий. Слишком большой. Меня рвало на части, и я вдруг поняла, что это только тело. Я всё ещё ненавидела его и ненавидела себя, но я как будто смотрела со стороны, как он уничтожает эту жалкую часть меня, которую люди почему-то считают настоящей мной. Я сдалась, и он мог делать всё – но только с той куклой, которую держал в руках. А я настоящая… я, наверное, плакала. Я свернулась в комок и спряталась где-то глубоко внутри собственной груди, и старалась не смотреть. Он кончил в меня и его руки стали гладить меня по плечам. Я хотела оттолкнуть его, но не могла, потому что он был слишком глубоко внутри. Помню, что по щекам бежали слёзы, но не знаю почему – мне было уже всё равно. Во мне будто разрезали какую-то нить. Я знала, что уже не буду такой, как раньше. Кем я была – я не знала и не знаю до сих пор. Может быть, просто телом… Куклой, которую он использовал и выбросил. То самое, что пряталось внутри и было мной – умерло. Надеюсь, вам понравилось это читать, дорогая госпожа Уотсон. Ведь вам никогда не испытать такого. Вы можете только вынимать душу из других людей. И да, ваш любимый пункт в моём списке: чего я хочу. Я хочу, чтобы он умер. Чтобы он сдох как собака. Он, а не я. Но этого никогда не случится, и мне остаётся только желать умереть самой». Дима захлопнул дневник. Несколько секунд он просто сидел, закрыв глаза, а потом потянулся к телефону. Пальцы набрали номер сами. Ответа не было долго. Слишком долго. Он уже хотел бросить трубку и набрать водителя, но Елена всё-таки ответила: – Да, господин Баратов. Голос её был… мёртвым. Усталым. Пустым. – Елена… – Дима облизнул губы, не зная, что сказать. Наступила тишина. Елена тоже молчала. – Елена, ты спала? Елена помолчала. – Нет, господин Баратов. – Ты можешь приехать ко мне? И снова долгая пауза. – Простите, господин Баратов, я думала, что у сотрудников новогодние каникулы и купила билет на самолёт. Я помню, что должна быть в шаговой доступности… – Елена… – выдохнул Дима, и Елена замолкла. Дима сглотнул, чувствуя, что продолжать снова придётся ему. – Ты летишь к сестре? Ещё одна пауза. – Да. – Я пришлю человека в аэропорт. Передашь ей подарок от меня, хорошо? Снова пауза. – Вылет через пятнадцать минут, – сказала Елена тихо и как-то совсем потерянно. – Я предупрежу, возьмёшь мой самолёт. – Не нужно… – ещё тише, а потом внезапно куда громче и твёрже, – Простите, господин Баратов, зачем вы звоните? Дима облизнул губы. – Хотел поздравить тебя… с Рождеством. И сказать, что у меня есть для тебя подарок. Отдам, когда вернёшься. Елена… Я тебя люблю. Чтобы не случилось, и чтобы я не сделал, помни, я очень тебя люблю. Дима нажал отбой. Несколько секунд потребовалось, чтобы взять себя в руки, а пальцы уже набирали другой номер. Шувалов всё ещё не отвечал, и Дима подумал, что оба вопроса решит через Танаку. Начальник службы безопасности был на месте – как всегда. *** Гудок в трубке едва не оглушил Елену. Она тоже нажала отбой и уставилась перед собой. Дима безусловно решил вынуть из неё все внутренности – и как бы там ни было, они оба понимали, что Баратов имел на это полное право. Елена поколебалась немного, достала из кармана билет и пошла к стойке регистрации – спрашивать, где можно поменять рейс.