ГЛАВА 14

ЮРА

— Стефа, а где мама? — напрягшись, спрашиваю я дочку.

Младшая внезапно хихикает в ладонь.

— Это тайна!

Я придавливаю указательным пальцем нервно дергающуюся бровь.

Что еще за игры, мать вашу?!

Я внимательно осматриваюсь, придирчиво подмечая, что бардак со вчерашнего вечера не потерпел ни малейших метаморфоз, сохранившись в первозданном виде к моему окончательному приезду. Люба не стала прибираться, привезя Стефанию с плавания. Попыталась создать видимость, будто и не была здесь вовсе? Совсем не в ее стиле. Люба не была бы Любой, если бы проигнорировала беспорядок в доме.

Я язвительно хмыкаю себе под нос, поднимая с пола подушку, на которой спал прошлой ночью, и кидаю ее на небрежно скомканный плед, заменивший мне одеяло.

— Доченька, — заискивающим голосом подмасливаюсь к Стефе, присаживаюсь рядом и обнимаю дочурку за плечи, притягивая к своему боку. — Какие у тебя могут быть секреты от папы?

— Мама сказала ничего тебе не рассказывать, если ты начнешь спрашивать, — глядя в экран телевизора, осведомляет малышка. — Папа, я хочу кушать.

Я угрюмо кошусь на огрызок теста в ее крошечных ручках. Люба точно с катушек слетела! Допускает, что маленькому ребенку нечем ужинать! Какой же бессердечной козой нужно быть, чтобы спокойно свалить и оставить детей на произвол судьбы!

— Конечно-конечно, я сейчас что-нибудь закажу, — лезу в карман брюк за телефоном.

— Я хочу суп со звездочками, — встревает Стефа, обращая на меня жалостливый взгляд. Каждый раз, когда она так смотрит, я готов разобрать себя на органы и пустить все вырученные средства на помощь бездомным животным. И где она этому научилась? А под звездочками дочка подразумевает мелкие фигурные макароны.

Я давлюсь праведным гневом на Любу, сильнее сжимая смартфон в ладони, и ласково провожу пальцами по негустым косичкам Стефании.

— Только мама знает рецепт твоего любимого супа со звездочками, но я не могу до нее дозвониться и не знаю, где она. А ты не рассказываешь, о чем вы секретничали, — на протяжном вздохе расстроено развожу руками. — Наверное, о том, куда она ушла после того, как привезла тебя домой? — терпеливо подсказываю я. — Без мамы я не смогу приготовить то, что ты хочешь, детка.

На несколько секунд дочь делается неподвижной, взвешивая «за» и «против». В результате серьезных дум, отобразившихся на пухлощеком лице, Стефания поджимает рот и с грустным смиренным кивком тащит в рот безвкусный сухарь.

— Ладно, обойдусь без супа со звездочками.

Да что ж такое!

— Хватит грызть эту дрянь! Я закажу нормальную еду, — с зубовным скрежетом я отнимаю у нее безобразный объедок, бросаю его в коробку из-под пиццы и закрываю крышку, направляясь донимать другого свидетеля Любиного присутствия.

«Марк-то явно будет сговорчивее» — с этой мыслью я уверено влетаю в его комнату.

— Блин, пап, нужно стучаться! — соскочив с компьютерного кресла, салага одаривает меня самым выразительным вариантом из своего арсенала недовольных гримас, которые я когда-либо видел в его исполнении.

— Я сам решу, когда нужно стучаться, — рявкаю я.

Будет меня еще двенадцатилетний птенец учить правилам приличия. Люба совсем детей распоясала. Берегов не видят. Как хотят, так и разговаривают. Огрызаются, указывают… Беспредел!

— Мать не заходила к тебе? — спрашиваю я.

Марк, закрывая собой компьютерный экран, трясет головой. Чего это он так встревожился с моим появлением?

— Она была дома? Я не слышал.

Здрасьте приехали.

— Чем ты занимался, раз не слышал? — ворчливо бурчу я, пересекая тонущую в кошмарном сраче комнату сына — медленно, чтобы не споткнуться о какую-нибудь деталь подросткового интерьерного хаоса и не сломаться при падении. А Люба точно убирается у него несколько раз в неделю? Судя по степени запущенности помещения, здесь побывал никем незамеченный ураган Катрина.

— Да ничем, пап, — лепечет Марк, прилипнув спиной к компьютерному столу. — Играл.

— Во что?

— Да там в одну игру… — он заводи руку за спину, что-то нажимает, и экран чернеет.

— Уроки сделал?

— Нет…

— Тогда я не понял, почему ты в игрушки играешь. Дневник где?

Марк сглатывает, растеряно оглядывая комнату.

— В рюкзаке.

— А рюкзак где? — напираю я.

По нему черным по белому написано, что содержимому его школьного дневника я явно не обрадуюсь и по голове комплиментарно не поглажу. Не дождавшись вразумительного объяснения, я нахожу черный рюкзак Марка под несколькими толстовками, достаю дневник, пролистываю до сегодняшней даты и вижу жирную двойку по литературе с комментарием учительницы внизу листа: «Отвратительно вел себя на уроке!».

— Что это? — протягиваю застигнутому врасплох Марку его школьный дневник.

Он моментально встает в защитную позу и переводит стрелки на учительницу литературы:

— Марина Владимировна всем по двойке влепила. Я ничего плохого не сделал!

И берется за сумбурное повествование произошедшего инцидента, зачинщиками которого стали его одноклассники, хронические троечники, которым не писаны школьно-поведенческие правила. Из-за них-то и прилетело всему классу. Доведенная до истерики учительница отомстила сразу всему классу, украсив классный журнал и дневники двадцати восьми учеников плохой отметкой.

— Садись за уроки, иначе к компьютеру своему больше ни на шаг не приблизишься, все понял? — возвращаю Марку дневник и массирую по часовой стрелке пульсирующий висок. По итогу пятиминутного разговора с сыном раскалывается голова, словно туго стиснутая стальным обручем. — Мама точно к тебе не заходила? — напоследок переспрашиваю я.

Марк отрицательно качает головой.

Нет, ну это ни в какие ворота не лезет! Любе заняться нечем?! Затеяла какие-то дебильные прятки. Стефа не сознается, в чем состоит их секрет, даже когда объедается пирожными и конфетами. Мы не позволяем младшей употреблять сладкое в таком объеме, однако я на свой страх и риск понадеялся, что с его помощью сумею выудить из юной партизанки хоть какую-то толику информацию, хоть какую-то подсказку, надолго ли загуляла ее мать.

Стефания ни в чем не сознается и в четвертом часу ночи будит меня со слезами.

— Папа-а-а, у меня зубик боли-и-ит!