ГЛАВА 19

ЮРА

 Из курилки я возвращаюсь не в свой кабинет, а в рассадник хаоса, состоящий из разукрашенной цветными ручками офисной мебели, перевернутого горшка с фикусом, стильно вписывавшегося в интерьер до этой секунды, и разбросанными повсюду бумагами. Разрисованные бумаги, если приглядеться, очень напоминают документы, которые я разложил на столе перед уходом и рассортировал по категориям: для подписи и передачи генеральному, для возвращения в отдел кадров на переделку, и для урны.

Теперь мой кабинет — одна сплошная свалка, а ее затейщица, встав на четвереньки, прячется за книжным стеллажом; ее местонахождение выдают торчащие розовые туфельки.

Меня не было всего пять минут…

ПЯТЬ МИНУТ!

— СТЕФАНИЯ! — громоподобно рявкаю я и клацаю зубами. Она думает, что спряталась надежно, и я ее не отыщу: даже не вздрогнула. — Я тебя вижу, — выдавливаю по слогам, сосредотачивая все усилия на том, чтобы не сорваться на брань.

— Нет, — шепчет она. — Не видишь. Ты меня не видишь, папа.

Я медленно иду на звук ее повторяющейся молитвы, собирая с пола документы. За что… За что, господи? Все было хорошо. Стефа спокойно сидела и рисовала. В какой момент в ней пробудился сатана и учинил этот беспорядок?! А как она умудрилась перевернуть напольное кашпо из керамики в несколько раз тяжелее себя? След из клочков грунта приводит к пятилетке, уткнувшейся лицом в стену и продолжающей что-то нечленораздельно нашептывать.

— Посмотри на меня, — строго обращаюсь к нашкодившей пуговке.

Она мотает головой.

— Стыдно?

Кивает.

Я опускаю напряженные плечи, совершаю серию глубоких и размеренных вдохов-выдохов и закрепляю результат самоуспокоения интенсивным массированием лба, межбровья и переносицы, чувствуя сокращение лицевых мышц. Официально заявляю, что впервые за сорок семь лет доведен до нервного тика.

— Вставай, — наказываю дьяволенку, не собираясь пока смягчать тон.

Она поднимается, но не разворачивается, и отряхивает замаранные ладони о чистые белые штанишки. Поздно сообразив, что наделала, тихонько ойкает. Я крепко сжимаю кулаки и до боли прикусываю кончик языка, безостановочно напоминая себе, что на детей нельзя материться, бессмысленно, нужно перемочь, сдержаться, быть умнее, осознаннее, терпимее…

— Почему от моих детей только одни проблемы, не пойму?

Подобно дочке, я сначала говорю, потом все остальное. Когда приходит осознание того, слова с какой смысловой нагрузкой сорвались-таки с моих уст, уже поздно что-либо менять. Молчание — золото... Стефания моментально реагирует на мой пассивно-агрессивный тон и съеживается, ее виноватые глаза наполняются слезами. Я становлюсь заложником оцепенения, взявшего в тиски мертвой хваткой. Одно дело, когда дочка плачет из-за разболевшегося зуба, другое — когда причиняет боль родной отец.

Я сволочь.

Конечно, Стефе прямо об этом не говорю, но тут же подхожу и беру ее на руки, прижимая к себе.

— Извини, котенок. Я сказал, не подумав. Мне жаль.

Я не должен был произносить такое вслух. Ни при каких обстоятельствах. Хрен с ним, с этим беспорядком.

Она ничего не отвечает и вскоре успокаивается; до вечера звука лишнего не издает. Если спрашиваю — отвечает, а в остальном ведет себя тихо. Не доставляя проблем. Точно сама не своя. Из-за меня. Каждый раз при взгляде на нее в сердце зарождается скверное чувство, что подонка хуже меня не сыскать на всем белом свете. А мы проводим бок о бок весь день, поэтому смотрю я на нее помногу и подолгу, невольно отвлекаясь от рабочих задач, и безостановочно вязну в деструктивных размышлениях.

Стефания заставляет меня усомниться: такой ли я хороший отец, каким себя считаю?

Когда стрелки настенных часов показывают половина пятого, мне звонит классная руководительница Марка, говорит, что не смогла дозвониться до Любы и напоминает о начале родительского собрания через два с половиной часа. Явка обязательна. Я же, перед тем как ответить на незнакомый номер (как правило, с учителями беседы вела жена), написал Кристине о неутолимой жажде встречи. Оперативно спланировал, что закину детей домой, накажу Лие присматривать за младшими и на часик-другой отлучусь по важным делам.

Как бы не так.

На этот раз, отлучаясь из кабинета, прошу коллегу приглядеть за Стефой пять минут, а сам бегу подальше от посторонних ушей, юркаю в пустой конференц-зал и звоню Кристине с другого телефона, кусая ногти и считая длинные гудки.

— Приветик!

Чуть не растекаюсь в кисельную лужу, едва слышу ее сладкий, точно мед, звонкий голос.

— Привет, конфетка, — с легкой судорогой в голосе проговариваю я и веду вспотевшей ладонью по штанине. От Кристиночки сразу в жар бросает. И так каждый раз. Сердце заходится, срывается со спокойного темпа, и дальше все соображения даются туго. — Вечером ждешь?

— Конечно, жду, котик, — мурлычет Кристина. — И не одна.

Фантазия стремительно рисует безобразно возбуждающие образы, и я впиваюсь зубами в нижнюю губу, давясь разочарованным стоном.

— Не интересно, в чьей компании я тебя жду? — дразнится она.

Господи, сейчас мне только это и интересно!

Но реальность швыряет с баснословной высоты грез на землю.

— Вечером не получится. Возникли… дела.

Кристина выдерживает мучительную паузу и добивает меня нарочито громким вздохом.

— Опять? Вчера не смог, и сегодня… Я, знаешь ли, тоже ради встречи с тобой отложила некоторые дела!

— Я знаю, знаю. Мне жаль, конфетка. Давай я приеду ночью?

— Нет.

— Конфетка, не сердись. Обещаю, я как следует заглажу вину.

— Раньше ты находил на меня время. Тебя ничто не останавливало. Ни жена, ни дети… Что изменилось?

Раньше все было на мази, и жена не пропадала на сутки без вести, оставляя меня одного с тремя детьми в полном неведении, что дальше делать.

— Кое-что случилось, и я пытаюсь с этим разобраться, — туманно объясняю я. Судя по фыркающему звуку, раздающемуся в ответ, Кристина недовольна отсутствием четкой причины.

Понимаю, и все равно сказать больше не могу. Не хватало еще с любовницей обсуждать происходящие внутри семьи неприятности. Зашквар полнейший. Искренне недоумеваю над мужиками, которые мешают одно с другим. Я готов обсуждать с Кристиной что угодно за исключением жены и детей. Впрочем, сама Кристина не выуживала из меня подробности, связанные с членами моей семьи, тем самым доказав, что ей нет до них дела — и мне это безумно понравилось.

— Я позвоню тебе вечером, ладно? Возможно, ты передумаешь — по крайней мере, я на это надеюсь.

— Сомневаюсь, — важничает Кристина и прерывает разговор, заменяя свой голосок короткими гудками.