ГЛАВА 22

ЮРА

 Кассирша ближайшего к дому супермаркета с осуждающим видом пробивает набор полуфабрикатов, делая это с нервирующей медлительностью, как специально, чтобы люди в очереди вдоволь нашушукались, промывая кости.

— Какой кошмар, зачем детей заводят, если дрянью всякой кормят?

— У ребенка глаза голодные и грустные!

— Бедная девочка!

— А мать ее куда смотрит?

— Чуть что — сразу мать? Отцы для чего нужны?

— На мужиков нельзя рассчитывать…

Хотелось бы подумать, что комментарии адресованы не нам со Стефой, однако, на свое безграничное везение, я единственный в очереди мужик, выглядящий крайне злым и растрепанным, с ребенком на руках в запачканных грунтом белых джинсах. Сразу видно — отец счастливого семейства. Мне достаточно одного взгляда на шушукающихся перепелок, чтобы те захлопнули рты, но цоканье и охи-вздохи не прекращаются.

Надежда на то, что у Любы проснется совесть, и она соизволит вернуться, практически улетучивается к вечеру пятницы. Закупившись едой на грядущие выходные, я звоню Лие, чтобы уточнить, вернулась ли она из школы. Дочь не берет трубку. Голова закипает от хаоса. Я пробую упорядочить оставшиеся на сегодня задачи, начиная с посещения родительского собрания и заканчивая встречей с Кристиной, на которую все же рассчитываю. Между первой и второй целью — трое детей, которым необходимо уделить внимание и проконтролировать. Как все успеть?

Лия, надеюсь, дома. Марк выпросил у меня поход в гости к другу. Стефа со мной. Приедем домой, младшую дочь я вручу старшей и накажу приготовить ужин, затем проведу два увлекательных часа в компании классной руководительницы Марка. И буду, наконец, свободен.

Как бы не так.

План терпит изменения с момента, когда я переступаю порог квартиры и спотыкаюсь о небрежно валяющиеся на полу бело-зеленые кроссовки не женского размерчика. Где-то здесь запрятался слон.

Я моментально переключаюсь в режим повышенной настороженности, отпускаю Стефу, но наказываю постоять в прихожей и отправляюсь в разведку, чтобы убедиться в отсутствии опасности.

Проходя мимо комнаты Лии, распознаю доносящиеся оттуда голоса:

— Он такой большой… — один, сомневающийся и высокий, принадлежит моей старшей дочери.

— Да все нормально. Возьми его, — второй голос, низкий, с хрипотцой, с нажимом отвечающий Лие, я не узнаю.

Превращаюсь в истукана, пытающегося проделать немигающим взглядом сквозное отверстие в запертой двери, и затаиваю дыхание, чтобы вникнуть в подробности дальнейшего диалога.

— Он не поместится, — вздыхает Лия. — У меня рот слишком маленький, — хихикает она.

Я ощущаю, как кровь отливает от лица, а сердце, пропустив удар, принимается отбивать чечетку.

О чем они, черт подери, говорят? С кем моя дочь?

— Попробуй, — призывает «запрятавшийся слон», чьи кроссовки валяются в прихожей. — Не бойся, ротик свой не порвешь.

К моменту, когда он договаривает последнюю фразу, перед моими глазами уже проносятся калейдоскопом жуткие картины непотребств, происходящих прямо сейчас за этой дверью. Буйный поток фантазии никак не остановить, я стискиваю кулаки до хруста, рывком набираю в грудь воздух и наваливаюсь всем своим весом на единственное препятствие, отделяющее меня от старшей дочери, которая, кажется, совсем страх потеряла.

От чего ее рот порвется? Что этот слон норовит в него засунуть?! Он в курсе, сколько Лие лет?! Да я его на месте закопаю!

Я не слышу грохота от слетающей с петель двери. Звуки загустевают, льются в уши свинцом. Глаза застелены красной пеленой, и грудь болит от сумасшедшей интенсивности совершаемых вдохов. Выбранный мною подход к решению возникшего недоразумения едва ли попадает под определение разумного или цивилизованного. Прежде чем выламывать дверь я даже не убедился, что она заперта, и что в ее варварском устранении с пути в принципе существовала необходимость.

Что ж, время вспять не повернуть.

— ПАПА, ТЫ С УМА СОШЕЛ?! — вопль Лии прорезается сквозь толстый слой ваты в ушах.

Когда я ворвался в ее комнату, она подпрыгнула на кровати, выронив из рук хот-дог, и уставилась в мою сторону ошалелым взглядом, словно увидела разъяренного буйвола с кроваво-красными бешеными глазами. Другой участник сцены с двусмысленным содержанием так испугался звукового аккорда, в сопровождении которого я явил себя во всей красе, что кубарем свалился с матраса.

В воцарившемся немом молчании Лия встает во весь рост на кровати и, гневно глядя на меня сверху-вниз, вскрикивает:

— Зачем ты выломал дверь, папа?!

Я медленно разжимаю кулаки и выравниваю дыхание, не торопясь с ответом.

— Я кое-что услышал, — выдавливаю с хрипом, — и неправильно понял.

Сам не заметил, как утратил человечность. Поступок свой не оправдываю, однако ни о чем не жалею. Мало ли… они бы тут не ход-доги поедали, а кое-чем другим занимались.

Лия проницательно догадывается, что я имел в виду, и щеки ее покрываются свекольным румянцем.

— Ты… да как ты мог такое подумать?! О господи, — роняет красное от стыда лицо в ладони и плюхается вниз. — Папа, ты просто ужасен, — бормочет она куда-то в колени, согнувшись пополам.

На край кровати опускается большая длань, затем неуверенно показывается блондинистая шевелюра лопоухого смазливого паренька — на вид ровесника Лии. Я впиваюсь в него ястребиным взором, оценивая степень угрозы. Пацан, заикаясь, то краснеет, то бледнеет, то зеленеет от стресса.

— Зд-рас-сьте, — мямлит он пискливо, надламывая голос. — Я Степан.

— Ну привет, Степа, — не прекращая буравить его взглядом, чеканю я своим самым взыскательным тоном.