ГЛАВА 27

ЮРА

 Двумя часами ранее

 В конце долгой дороги до дома мы с Любой как с цепей срываемся, немного не дотерпев до квартиры. Начинаем соревноваться в жалобах друг на друга, поднимая на уши жильцов с нижних этажей. Дети в замешательстве. Они не привыкли слышать из наших уст сочащиеся ядом претензии друг к другу, накопленные за кучу лет совместной жизни. Вид их мордашек непередаваемый, и они решают разбежаться по своим комнатам, не желая присутствовать при наших дальнейших разборках. Еще бы. Мы с женой никогда до откровенной грызни не опускались, старались решать проблемы культурно, не повышая голосов. В частности, и я не ожидал, что в моей тихоне-супруге таилась все это время дебоширка. Не догадывался, что в речевом арсенале Любы имелись сворачивающие уши в трубочку примеры матерной ругани, которые ждали своего звездного часа, чтобы вылиться на меня помоями.

— …Да ты же подонок, каких не сыскать! — сваливая МОИ вещи в чемодан, гневно причитает Люба. — Эта Кристина, я уверена, не первая у тебя. Скольким еще неоперившимся дурочкам ты в трусы лез, а затем возвращался домой, как ни в чем не бывало?! Господи, ты же этими запачканными руками трогал наших детей! Боюсь представить, как долго выставлял меня круглой дурой, считающей, будто лучше, чем ты, мужа не найти. Весело тебе было, а, Батаев? Похохотал над своей идиоткой-женой, да?

— Хватит! — я пытаюсь удержать Любу, однако у нее отказали тормоза. Отбираю брюки, а она сразу же хватается за рубашку, сдергивает с плечиков, комкает и швыряет себе под ноги. — Оставь мои вещи в покое, — рявкаю я.

— Не оставлю, — она демонстративно топчется на моей одежде. — Ты здесь не останешься.

— Ты меня выгоняешь? — сказать, что я охренел, ничего не сказать.

Люба игнорирует мой вопрос и, бурно жестикулируя руками, ругается дальше.

— Я-то думала, ты пашешь, не покладая рук, не жалея себя, для семьи, для детей. Так гордилась тобой, так восхищалась! Оля мне говорила, что ты темнишь, а я тебя выгораживала с пеной у рта. Юра не такой, Юра настоящий мужчина, а не похотливое животное.

— А я и пахал, как проклятый, ради вас! — рычу я, ударяя себя ладонью в грудь. Люба то ли фыркает, то ли хмыкает. Засранка! — Но я живой человек. У меня потребности есть. А ты все о детях да о какой-то херне. Забыла, что я мужик. И я с тобой об этом начал забывать. Да-да, Любонька, — язвительно усмехаюсь я. — Я похотливое животное. Не знала? Все мужики такие.

— Значит, я виновата? — во взгляде Любы всполохами пламени мелькает лютая ненависть. Она громко клацает зубами, стискивая в пальцах мою футболку. — Разве одна я хотела детей? Не ты ли настаивал, чтобы я сидела дома, штампуя тебе сыновей да дочерей, и варила борщи, а, дорогой? Думаешь, мне в кайф было? Я знала, на что согласилась, поэтому не возмущалась. Отказалась от своих амбиций, желаний, ведь до чертиков тебя любила, доверяла, уважала. Но ты, кажется, до сих пор не понял, что семья, четверо детей — это не игрушки. Ты всю заботу о них и нашем доме спихнул на меня. Не помогал. Я только и слышала от тебя: «Люба, погладь вот эту рубашку», «Люба, хочу на ужин гребешки», «Люба, хочу секса. Что, опять устала? Чем ты таким занимаешься весь день?». Ты требовал, требовал, требовал. Я подстраивалась, старалась соответствовать всем твоим представлениям об идеальной хранительнице очага. А ты мне чем отплатил? Недовольством тем, что я посмела постареть, как и любой другой нормальный человек? Ну так создал бы эликсир вечной молодости, вместо того чтобы пялить малолетку на стороне.

— Тише ты! — выдавливаю из себя сквозь зубы, закипая от злости.

— Не затыкай мне рот, — сердитым тоном отрезает Люба. — Не смей. Ты лишился этого права. Ты мне больше не указ. Хотел быть вольным, как ветер? Прими мои поздравления, — она громко и с торжественной улыбкой аплодирует, — и дуй отсюда на все четыре стороны.

— Я, черт возьми, нахожусь в своем доме! — напоминаю этой несносной женщине, смеющей прогонять меня, как какого-то щенка, и с каждой секундой жалею все больше, что женился на ней. Чем я, нахрен, думал? Явно не мозгом.

— Тогда я уйду с детьми, а ты оставайся, — допускает Люба, спокойно кивая. — Нет-нет, будешь лучше, если уйду я, а ты здесь, с ними. Уверена, Юрочка, в мое непродолжительное отсутствие ты был счастлив окунуться с головой в родительские хлопоты и хлебнул сполна ежесекундных требований в их исполнении, да? Не сомневаюсь, ты сможешь продержаться дольше. Ты же хороший отец.

— Ладно, я уйду, — напряженным, сдавленным голосом отвечаю я.

Она бросает в распахнутый чемодан мою футболку, домашние штаны, смахивает с полки шкафа сложенное аккуратными стопками нижнее белье.

— Ненормальная, — бурчу я и сажусь рядом с чемоданом, чтобы навести какой-никакой порядок.

— Козлина, — жена, прицелившись, заряжает в меня семейниками.

Я срываю их с лица и в сердцах гаркаю:

— Дура!

Люба вылетает из спальни и вскоре возвращается с корзиной, полной грязного белья.

— Господин донжуан предпенсионного возраста, не забудьте ваше приданое, — ехидно комментируя, психопатка вываливает содержимое корзины на меня и чемодан. Мне в ноздри ударяет запах пота, смешивающийся с непередаваемым ароматом ношеных носков. К горлу подступает тошнота, и я защипываю нос. Предпочитаю задохнуться, чем сделать еще один глоток воздуха.

На этой замечательной ноте наш знатный скандал завершается. Люба вновь покидает спальню, чтобы я завершил начатые ею сборы.

— Пап, ты куда? — спрашивает высунувшийся из своей комнаты Марк, подловив меня в прихожей.

— Ухожу, — бубню я, глядя в пол, и обуваюсь.

— Куда?

Действительно. Куда я ухожу? Этот сценарий развития событий остался в моей голове непродуманным.

— Надолго? — не отстает сын.

— Надолго, — подтверждаю мрачным тоном.

— Почему? Из-за ссоры с мамой?

— Из-за мамы, — корректирую очередную догадку Марка. — Все вопросы к ней, — потрепав его по макушке, растягиваю рот в беглой улыбке и толкаю от себя входную дверь. — Я скоро позвоню, ладно?

Марк кивает, хотя по его лицу видно, что он ничего не понимает.

Перед уходом замечаю вышедшую в коридор Любу. Ее возникновение моментально стирает с моего лица улыбку и толкает к выходу.