12: Марс

Прошёл час с завершения приветствия первокурсников и нашего прохода в кампус, когда я, наконец, начал успокаиваться после показательной слежки тайной стражи. При нашем переходе через триумфальные арки они демонстративно отстали, как бы передавая меня с Лонгвеем под охрану цензоров, отвечавших за образование и всё, что с ними связано.

Возможно, отступление было отвлекающим манёвром, но на территории цензоров я ощутил себя увереннее: эти служители пера уничтожали открыто, будь то публичное порицание, суд или наводнявшие империю слухи, которые порой убивали не хуже стали. Лучше уж официальный запрет посещать Академию или арест, чем яд, удавка или кинжал в спину.

Традиция предписывала первокурсникам в день входа в кампус подтвердить поступление на учёбу в администрациях своих институтов, познакомиться с куратором, подтвердить заселение в дортуар и под роспись ознакомиться с правилами у смотрителя, заполнить анкету в столовой, походить по территории с обзорными экскурсиями, ознакомиться с клубами по интересам и записаться минимум в один из них (в Академии не поощрялось наличие свободного времени у студентов), получить книги в библиотеке.

Чёткой последовательности не существовало, только одно дело было назначено на определённый срок — встреча с куратором группы.

Не знаю, с какой целью всё требовали сделать в один день, но из-за взмыленных первокурсников кампус напоминал разворошённый улей. И мне это нравилось!

Несмотря на то, что Академией управляли цензоры, здесь не было напыщенности Золотого города и маниакальной церемониальности его обитателей. Знакомые, которые во время имперских пиров вели себя, словно механические куклы, вместе со всеми болтали, смеялись, спорили. Именно таким был мой мир до того, как меня переселили в чопорный Золотой город. Там-то подобного не увидишь. Никакие праздники и торжественные мероприятия не способны вернуть его обитателям искренние улыбки. В Золотом городе даже дети опасаются сделать лишнее движение.

А ещё я мог, наконец, свободно общаться. Меня приветствовали постоянно. Более-менее знакомые чередовались с теми, кто хотел пристроиться к титулованной особе, так что я вмиг стал центром небольшой толпы, и от улыбок и взглядов окружающих на меня в груди разливалось тепло.

— Марс…

— Марс, а как ты…

— О, Марс…

Со мной советовались, просили показать приёмы фехтования, интересовались планами, и меня захлёстывал восторг: наконец-то я снова не безмолвный спутник наследного принца, а гордый наследник своего рода! Я мог, не взвешивая каждое слово, отвечать на бесчисленные вопросы о своей будущей группе, планах, соглашаться на совместные обеды, тренировки, обещать подумать, хвалить. Патокой лилась похвала, и пусть многие просто заискивали, их живость и яркость отогревали меня после холода Золотого города. Я ощущал себя на своём месте.

Чего нельзя было сказать о Лонгвее. На бурлящую толпу первокурсников он смотрел насторожённо. Несмотря на прежние уверения, что готов отыгрывать простого деревенщину барона, он мрачнел всё сильнее. На его попытки поучаствовать в разговорах не просто не обращали внимания, но то и дело пытались оттеснить подальше. Особенно девушки. Вот бы они удивились, узнай, кого награждают надменными взглядами.

— Я пойду на инструктаж в дортуар, — буркнул Лонгвей, когда я растолковывал очередной хорошенькой баронессе, пожелавшей заняться фехтованием в академическом клубе, как улучшится от занятий её физическая форма и что может ждать на вступительном испытании.

Думаю, таких «желающих проконсультироваться с мастером в этом деле» девушек было бы намного меньше, узнай они о моём намерении вместо клуба фехтования вступить в клуб Поиска.

— Извините, — улыбнулся я баронессе и развернулся, чтобы остановить Лонгвея. — Барон Фенг!

Он обернулся и, пятясь, тоже улыбнулся:

— Здесь слишком большая очередь, надеюсь, в дортуаре меньше народу! Ещё встретимся!

Его улыбка меня не убедила — кому, как не мне, понимать игру на публику. Да и очередь в столовую, где нам предстояло поделиться предпочтениями в еде для выработки меню, была не такой уж длинной. Это только вокруг меня столпилось одиннадцать первокурсников: семь девушек и четыре парня. В остальном было довольно свободно.

Лонгвей развернулся и направился к двустворчатым дверям. Его походка отличалась и от вышагиваний в Золотом городе, и от лихорадочного воодушевления во время нашего путешествия. Слишком напряжённая спина, резковатые движения.

Меня не должно беспокоить его настроение. Сегодня мой день.

Но почему-то мне было неловко. Я понимал Лонгвея, ведь сам когда-то из наследника герцога, с которого пылинки сдували, вмиг превратился в пленника без особых прав.

— Марс, ваша светлость, — позвала меня девушка, спросившая о фехтовании.

Моргнув, я повернулся к ней. Мысли витали где-то с Лонгвеем, но игнорировать просительный её взгляд я не мог: девушка смущалась и переживала, нервно сжатая рука придавлена к груди, на щеках — румянец. Не обижать же её пренебрежением.

Мысленно вздохнув, я ответил:

— В фехтовании самое важное не постановка удара и выносливость, а желание победить врага. Если у вас нет намерения нанизать противника на свою шпагу, то занятия станут пустой тратой времени. Есть ли в вас такое намерение?

Она захлопала ресницами.

— Кстати, я ещё не определился с клубом, — сжалился я над самими девушками и наставниками фехтовального клуба.

Миг затишья — и я пожалел о своей доброте, потому что меня сразу же засыпали вопросами, а я правда не слишком хотел сразу выдавать свой интерес Артефакту. Но прежде, чем шквал вопросов стал невыносимым, подошёл мужчина в красной накидке дежурного преподавателя и протянул мне золотой конверт с печатью Академии: скрещённые кисть и свиток на фоне открытой книги.

Моя стихийная свита притихла, дежурный кивнул и отступил, а я с трудом подавил дрожь в пальцах. Сердце бешено стучало, отступивший мерзкий страх вернулся с новой силой: что, если это предписание покинуть Академию?

Это как падение с высоты. Удушающий страх и предчувствие нестерпимой боли.

На миг в глазах поплыло — настолько я боялся увидеть приказ вернуться в Золотой город. Я не мог туда вернуться, не после сегодняшней радости. Лучше умереть.

Спокойно. Берги всегда смотрят опасности в лицо.

Я взял себя в руки, вытащил из конверта лист и чуть не рассмеялся от облегчения: ректорат поздравлял меня с началом учебного года и выражал надежду, что мне понравится программа подготовки по моему направлению.

Просто поздравление — а у меня рубашка промокла между лопаток. Губы сами расплылись в улыбке. Мои спутники охали и ахали, восхищаясь тем, что я в числе тех, кому выслали персональные поздравления. Это ведь доказательство моего политического потенциала.

Скоро эта весть разнесётся по Академии, и состав моей группы поддержки изменится. Сейчас представители сильных и средних по силе родов только приветствовали меня, а хвостом увязались мелкие аристократы и представители побочных ветвей средних родов. Но это — мелочи, побочный эффект.

Цензоры своим поздравлением подтвердили, что моё присутствие здесь не недосмотр дежурного цензора, не следствие незнания, как со мной поступить в ситуации, когда император не отдал конкретных распоряжений, а их осознанный выбор. Значит, так просто тайной страже меня не отдадут.

Волнение отпускало.

Я смогу остаться здесь.

Сколько раз я представлял жизнь вне дворца и присмотра тайной стражи, как боялся, что обещание императора — обман, но теперь всё иначе…

Облегчение.

Невероятное облегчение взбудоражило кровь и магию. Осанка стала прямее, дышалось легче. Я готов был обнять всех, я любил мир, и мир, наконец, отвечал мне взаимностью.

Я остаюсь в Академии! Я улыбался. Меня распирало от счастья, всё вокруг выглядело как-то иначе, радужнее. И как здорово, что вокруг такие же счастливые первокурсники. Они вырвались из-под опеки родителей, наслаждались свободой, как и я. А мне хотелось обнять всех-всех, и чтобы все разделяли мою радость.

Взгляд споткнулся о белокурую девушку, неуверенно топтавшуюся возле двери. Бледная, с закушенной пухлой губой, она прижимала к груди кожаную папку и смотрела на собравшуюся очередь так, словно студенты собирались её растерзать. Шагах в трёх от неё засмеялись девчонки, и эта бледная подскочила и вжалась в стену. Казалось, она сейчас сбежит.

Я даже улыбаться перестал — настолько удивило её поведение.

— Что это за убогая? — звонко спросила одна из сопровождавших меня баронесс.

Мой интерес к перепуганной девчонке заметили, и девушки поспешили взглядами выразить презрение к конкурентке на моё внимание.

А белокурая девушка побледнела сильнее, её подбородок задрожал. Слишком сильный контраст с остальными. И это заметил не только я, моя компания принялась обсуждать её:

— Кто это?

— И почему она такая дёрганая?

— Может, не поступила и пробралась сюда тайно, а теперь боится наказания?

— Или она безродная?

Испуганная девушка снова дёрнулась от смеха соседних студенток. Её большие синие глаза заблестели от навернувшихся слёз.

Нет, так не пойдёт!

— Минуточку, — я шагнул вперёд, вклиниваясь между окружавших меня девушек, проскользнул между парней и направился к дверям.

Белокурая девчонка заметила меня и отвела взгляд. Она косилась на окружающих с насторожённостью попавшего в ловушку зверька. Снова из-под ресниц глянула на меня, но в её взгляде не было привычного мне кокетства. Определённо ей нужна помощь. Возможно, она действительно из безродных… или из семьи осуждённых после бунта. Тогда не всех уничтожили под корень, некоторые остались, как и я. Последняя мысль отдалась теплом в груди, сильнее захотелось подойти, потянуть девушку за руку, ввести в круг своих знакомых, чтобы она ощутила радость общения и свободы.

Со второго взгляда убедившись, что я иду к ней, девушка развернулась к выходу.

— Постой! — я ускорил шаг, потянулся к ней.

Девушка вжала голову в плечи и юркнула в коридор.

— Да погоди же ты! — я почти побежал и только тогда сообразил, как странно это выглядело.

Опустив руку, остановился одновременно с девушкой.

Хорошо, что мы оказались в коридоре, а не в зале, где стояла основная очередь. Там зашумели голоса. Кажется, мы оказались в центре внимания.

Девушка задрожала.

Прежде, чем я успел сообразить, она резко повернулась. Её большие ярко-синие глаза блестели от готовых пролиться слёз. Я совершенно растерялся. Но она не расплакалась, только смотрела, будто в чём-то обвиняя. И я молчал. Глупо получалось. Её губы дрогнули — сухие, искусанные. Мы стояли друг напротив друга, и… мне стало неловко. Как-то тревожно без причины. Но я давно привык справляться с неприятными чувствами. Улыбнулся:

— Позволь представиться: я Марс Берг. Тебе чем-нибудь помочь?

Облако открыло солнце, и его свет пролился в стрельчатые окна, озаряя незнакомку, играя бликами в её светлой косе, мерцая в наполненных слезами глазах.

— Что? — едва слышно спросила она.

— Ты выглядела такой потерянной, я подумал, что тебе нужна помощь, чтобы разобраться. Ты уже встретилась с куратором? Или ищешь подходящий клуб по интересам? Я могу помочь, а если чего-то не знаю, познакомлю тебя с остальными, — я полуобернулся и в дверной проём указал на моё слегка ошарашенное сопровождение из уже двенадцати девушек и парней, — подскажем, поможем. Присоединяйся. Академия — отличное место, многие здесь становятся друзьями на всю жизнь.

Она только шире распахнула свои яркие, завораживающие глаза. Слёзы высохли, но благодарности или радости я не заметил. Губы её снова дрогнули, я думал, она заговорит, но девушка отступила на шаг и, развернувшись, поспешила прочь, снова втягивая голову в плечи.

Да что с ней не так? Я смотрел ей вслед, не понимая такой реакции: я представился, был любезен, не делал непристойных намёков, пригласил в компанию, где девушек больше, чем парней. Или она действительно из семьи заговорщиков? Тогда её поспешное бегство понятно. Но стоит ли мне догонять её прямо сейчас?

— Марс…

Я оглянулся. Мои знакомые шли ко мне. Девушки, убеждаясь, что я теперь один, снова расцветали улыбками. Парни после лёгкого недоумения возвращались к прежнему приподнятому настроению. Они идеально вписывались в радостное настроение запущенных в кампус первокурсников, так долго ожидавших этого грандиозного момента. Я был таким же, но затравленный взгляд незнакомой девушки напомнил о тех, кому не повезло избежать официального обвинения в измене. Я вспомнил цену, которую заплатил отец, чтобы я остался жить с безупречной репутацией, и на сердце появилась тяжесть.